Утро

Цзян Чэн любил утро. Особенно те редкие моменты, когда выдавался свободный день, когда нет каких-либо срочных дел и можно позволить себе маленькую слабость. У Цзян Чэна слабость была одна и он берег её, как самое ценное сокровище. Эта самая слабость сейчас сладко спала рядом с ним, пока солнце только поднималось из-за линии горизонта, а первые лучи с трудом прорывались сквозь утренний туман, белой пеленой укутавший пристань. Цзян Чэн вдыхал прохладный воздух и не сводил взгляд с Лань Сиченя. Красивый. Такой красивый, что дух захватывает, хочется рукой провести по линии подбородка, убрать с лица длинную тёмную прядь, заправить за аккуратное ухо, спуститься к шее, ласкать выпирающие ключицы и целовать долго-долго. Но это потом, сейчас пусть спит. Сон прогонит накопившуюся за день усталость, которая тенью легла под глазами и притаилась в изгибе губ. Лань Сичень никому своей усталости не показывал. Никому кроме него. Потому что Цзян Чэн понимал, он такой же, то засидится с бумагами допоздна, то задержится на ночной охоте, то отлучится по делам в другой орден, а за время его отсутствия дел накопится - ещё месяц разбирать. Было тяжело, но они не жаловались, без слов понимали и принимали тяжёлую ношу, и свою, и чужую, ждали друг друга, искали встречи. Вот сейчас, когда выдалась совместная ночная охота, почему бы не предложить ордену Лань остаться на ночь, в Облачные глубины путь не близкий, а до Пристани Лотоса - рукой подать. А обратно можно не спешить, и так управились раньше времени, пусть молодёжь отдохнёт, устроит совместную тренировку, им ведь полезно. А главы орденов уединятся в кабинете, обговорят дела за чашкой чая. До дел у них правда так и не дошло, да и до чая тоже. Усталость испарилась, стоило только закрыться двери внутренних покоев. Теперь можно вдоволь насладиться прикосновениями, целовать губы и каждый сантиметр любимого тела, ласкать и таять, медленно греть друг друга, забирать чужую горечь и делиться своей. Принимать и отдавать без остатка всю нежность, что прячется где-то глубоко на затворках сердца, наслаждаться моментом, это ведь их маленькие слабости. Цзян Чэн смотрит на прекрасное лицо, уже успевшее стать родным, как лучи солнца едва касаются бледной кожи, как дрожат длинные ресницы - значит скоро проснётся. Кончики пальцев слегка покалывает, и Цзян Чэн наконец-то касается, совсем легонько. Проводит рукой по скулам, спускается ниже, гладит распустившиеся на шее отметины. - Доброе утро. Глаза напротив блестят янтарем, в них тепло и нежность, так много, что захлебнуться можно. Тонкие губы изгибаются в улыбке и Цзян Чэн знает, что у него на лице точно такая же, её не спрячешь. - Доброе, - шепчет Сичень и придвигается ближе, утыкается носом в изгиб шеи и греет своим дыханием. Цзян Чэн кладёт руку ему на талию и чувствует себя совершенно счастливым. Поцелуй у них мягкий, сонный, есть в нем что-то хрупкое, что сахаром тает на губах, оставляя приятную сладость. Цзян Чэн не спешит, медленно покрывает поцелуями щеки, спускается к шее и лижет кадык. Воспоминания о ночи кружат голову, терпким теплом растекаются по телу, сплетаясь в узел внизу живота. Лань Сиченю хорошо, он жмурится, совсем как кот на солнце, рукой зарывается в волосы, притягивает ближе и судорожно вдыхает прохладный воздух. Смеется, когда темные пряди щекочут обнаженную кожу. От тихого смеха у Цзян Чэна сердце замирает. Что-то теплое попадает в легкие вместе с воздухом и ароматом лотосов, струится по венам, заполняя каждую клеточку тела. В этом тепле все тревоги и заботы растворяются, будто их и не было. Цзян Чэн ловит себя на мысли, что он мог каждое утро… да хоть всю жизнь провести вот так, нежась в постели и слушая тихое дыхание возлюбленного. Забавно, наверное, но Лань Сичень думает точно так же. Но никто из них в слух подобного не говорит – ни к чему, тут и без слов все понятно, по одним только взглядам и легким касаниям угадывать мысли друг друга - уже вошло в привычку. Цзян Чэн спускается ниже, вслушивается в каждый вздох, сильнее распахивает легкий ночной халат, целует маленькую родинку на ключице, тонкую полосу шрама на груди. Он бы убил за каждую царапину, оставленную на этом прекрасном теле, за каждую рану, что глубоко в сердце, все еще болит и кровоточит, стоит только задеть её осколком прошлого. Сейчас он эти раны не тревожит, обходит их стороной, стараясь стереть печаль поцелуями. Поднимает голову, слыша тихое «А-Чэн», смотрит прямо в глаза и не может насмотреться. Лань Сичень касается рукой его лица, большим пальцем очерчивает сначала острые скулы, а затем припухлые губы. Цзян Чэн мягко сжимает его запястье, оставляет поцелуи на костяшках пальцев, не отрывая взгляд, проводит языком вдоль синеющих под кожей вен. Остатки сна тут же растворяются в воздухе, когда Лань Сичень одним плавным движением переворачивает его на спину и садится сверху. «Восхитительный» - выдыхает Цзян Чэн, когда тонкая ткань соскальзывает ниже, оголяя широкие плечи с алыми метками, покрывающими бледную кожу. «Невероятный» - думает Лань Сичень, глядя сверху вниз на подтянутое тело и черные волосы, разметавшиеся по простыням, словно линии туши на бумаге. Лань Сичень наклоняется за поцелуем, проводит рукой по постели, чтобы найти небольшую бутылочку с маслом. Слабый аромат растекается по комнате, впитывается в простыни и проникает под кожу, от него голова немного кружится, а в горле пересыхает. Цзян Чэн откидывается назад и тяжело дышит, когда прохладные капли стекают по члену, хрипло стонет, когда Лань Сичень проводит рукой, размазывая масло, большим пальцем очерчивает головку. После их страстной ночи растяжка ни к чему, Сичень шире разводит ноги и приподнимается. Цзян Чэн одной рукой придерживает его бедро, а другую кладет на поясницу, собирая разбежавшиеся по коже мурашки. Лань Сичень опускается с тихим: «Ах!», кусает губы и прикрывает глаза от удовольствия. Оно проходит по телу разрядами тока, собирается внизу живота и сладко-сладко тянет. Лань Сичень двигается медленно, плавно раскачивается, и даже не пытается сдерживать рвущиеся из груди стоны. Цзян Чэн не выдерживает, поднимается, опираясь рукой о постель, а другой сжимает талию Сиченя, притягивает его ближе и ловит короткий вскрик губами. Волосы щекочут обнаженную кожу, липнут к спине и шее, лезут в лицо, закрывая обзор. Цзян Чэн отводит их в сторону, зарывается рукой в непослушные пряди и тянет, заставляя Сиченя откинуть голову, целует гудящее и подрагивающее от стонов горло, толкается глубже, быстрее. Лань Сичень может только хвататься за чужие плечи, царапая ногтями смуглую кожу, и шептать тихо: «А-Чэн». Потому что хорошо, боги, как ему хорошо сейчас. Удовольствие накатывает волной, взрывается яркими вспышками перед глазами, от него каждая клеточка тела будто загорается. Сичень изливается, пачкая их животы, и сжимается, от чего внутри становится слишком тесно. Цзян Чэн кончает следом, толкается еще пару раз, и они оба падают на кровать. Тяжело дышат, стараясь успокоить сердце, которое с бешеной скоростью бьется о ребра. - Я не отпущу тебя, – шепчет Цзян Чэн, зарываясь носом в шелковые волосы. – Украду и спрячу в Пристани Лотоса. Сичень на это лишь тихо смеется: - Боюсь, дядя такой поступок вряд ли оценит. Поднимает голову, оставляя легкий поцелуй на подбородке. Сам он был бы совсем не против.