Слова

Чжань Чжэнси доигрался в приставку до того, что просто заснул. Вырубился на диване у Цзяня. Цзянь И, конечно, выполнил весь необходимый ритуал: побрызгал на него водой, поорал в ухо, порисовал пальцем на лбу, уверяя, что это несмываемый маркер. Но нет, Чжань Чжэнси и в самом деле крепко спит. Цзянь И поднимает его ноги на диван, укладывает поудобнее, накрывает пледом и садится рядом, потому что делать все равно нечего. Нечего ему делать без Чжаня Чжэнси. Он это давно признал и смирился. И на любые затрещины согласен, только бы Чжань позволял быть рядом. Смотреть. Тискать. Огребать за это. Снова смотреть. Сейчас тот редкий момент, когда смотреть — можно. Никто не фыркнет осуждающе, никто не отвернется, не предложит заняться более полезным делом, не треснет по затылку за назойливость. Цзянь И смотрит. И открывает рот. Не может он молчать, сейчас совсем не может. — Ты такой красивый, СиСи, ты знаешь? Ты как море или облако, я могу смотреть на тебя вечно. Да, тупо таращиться, как ты любишь говорить. А я люблю смотреть и представлять, что однажды смогу тебя поцеловать, а ты не будешь отбиваться и ругаться. Прямо сюда, в нос.— Цзянь И поднимает взгляд выше. — И в краешек брови, чтобы не хмурился. И в губы. Я очень хочу поцеловать твои губы. — Он придвигается поближе, не отводя глаз от лица спящего. — На самом деле я хотел бы поцеловать тебя по-настоящему. Чтобы ты пустил меня в свой рот. Чтобы отвечал, и громко дышал, и тоже хотел этого, как я. А я всегда этого хочу. Он закусывает губы. Лицо серьезное, как никогда. Будто не со спящим лучшим другом говорит, а сдает оборонные секреты врагу. — Хочу, чтобы ты не оттолкнул мои руки, когда я полезу к тебе под футболку. Чтобы тебя встряхнуло, когда зацеплю соски. А когда проведу по позвоночнику, чтобы выгнуло дугой, будто шокером шарахнуло. Не потому, что руки у меня холодные — а они холодные, правда, — а потому, что тебе понравится. Очень понравится. И ты не будешь против, что твоя футболка полетела на пол. Даже не обратишь на это внимания, хоть там пролитый сок и чипсы рассыпались. Нет, ты будешь смотреть на меня и думать: что я сделаю дальше? Цзянь возится, устраиваясь на полу. Сидеть неудобно, но и дрочить вроде тоже как-то неловко. Чжань не одобрил бы, если б узнал. А Цзянь И не любит делать то, за что Чжань действительно рассердится. За дрочку на него, спящего, например. Но за слова — нет. Поэтому Цзянь И продолжает. — Я раздену тебя очень быстро, чтобы не передумал. Может, порву что-нибудь в процессе или сломаю застежку — я не умею без катастроф, ты же знаешь. Но целовать тебя буду аккуратно и очень долго. Запястья, ключицы, живот. Вылижу внизу все, что смогу. К тому времени у тебя встанет, просто не сможет не встать. Физической стимуляции сложно сопротивляться. Я оближу свои пальцы, оставив как можно больше слюны, и… прости, СиСи, но мне сносит крышу от желания сунуть их в твою задницу. Так я и сделаю. — На щеках Цзяня И разгорается легкий румянец. Он часто думал об этом, но никогда не говорил такое вслух, тем более в присутствии Чжаня Чжэнси. Но сейчас, начав, он уже не может остановиться. — Это не так страшно и больно, как говорят, я пробовал. И ты тоже это почувствуешь. Я буду очень осторожен. И я буду смотреть. Смотреть, как мои пальцы тебя трахают. Слушать дыхание. Видеть твое возбуждение. Это очень круто. — Он переводит дыхание и на миг прикрывает глаза. — Ты такой упрямый, СиСи. Тебя нужно долго готовить. Уговаривать. Растягивать. Но мне не лень. — Цзянь оживляется. — Я бы делал это часами. Но тебе надоело бы тратить время, ты бы обругал меня, оделся и ушел. Так что придется быть быстрее, пока ты не опомнился и не выгнал меня из моих фантазий. Губы Цзяня кривятся в ломаной недоулыбке. — Потом я бы попытался вставить в тебя свой член. И если меня не сорвет в процессе, все получится. Тебе будет неудобно, может, неприятно, но не больно, я обещаю. А потом… потом я буду двигаться в тебе, брать тебя, трахать тебя, и тебе обязательно понравится, правда! Я очень постараюсь, СиСи! — Он облизывает губы и продолжает — еще тише, еще лихорадочней, еще откровенней. — Я разведу твои руки в стороны, растяну тебя на кровати, сцеплю наши пальцы в замок… почти лягу на тебя, так, чтобы чувствовать, как ты дышишь, видеть твои глаза близко-близко… огромные зрачки, безумные, растерянные. Запах твоего пота сквозь дезодорант. Будет скользко, да, и внутри, и снаружи, и я долго не выдержу, ты же знаешь, СиСи, я кончу в тебя, и упаду сверху, а ты даже не сможешь меня сбросить, и я буду чувствовать, как моя сперма вытекает внутрь тебя, и твой твердый член между нашими животами, и то, как ты недоволен и сбит с толку. Он ерзает на полу, бледнеет, облизывает взглядом лицо Чжаня. — Это ведь не все. Потом… потом я вытащу из твоей задницы член и снова суну туда пальцы. Три, четыре. Ты же помнишь, какая у меня узкая рука? Она окажется в тебе, полностью. И потом я возьму в рот твой член и буду сосать, как самое вкусное мороженое, а ты даже не вспомнишь его название, потому что у тебя в заднице будет моя рука, ну и вообще, вряд ли ты помнишь такие вещи, к чему оно тебе. Но я постараюсь отсосать тебе так, чтобы ты забыл вообще обо всем и кончил мне в рот, в горло, и я почувствую, как ты сжимаешь мою руку, будто не хочешь выпускать. Я буду чувствовать тебя всего, везде, себя в тебе и тебя в себе, твой вкус на языке, жар твоего тела на пальцах. Ты будешь весь мой, для меня… пока не начнешь снова мыслить здраво и не пошлешь меня туда, где только что побывал мой член. Черт. Картинки мелькают перед глазами, а стоит у него так, что яйцам больно. Придется пойти в ванную подрочить. Цзянь И поднимается и в ужасе замечает, что глаза Чжаня Чжэнси открыты. — Ты разве не спишь? — бормочет он, похожий на спелый помидор — и шея, и уши, и даже веки. — Я тут так… Я выйду на минутку, очень надо! Сейчас вернусь, честно! Сейчас он добежит до китайско-непальской границы и попросит убежище в каком-нибудь буддийском монастыре. И даже даст обет целомудрия, если придется. Сколько СиСи успел услышать? Почему он не остановил Цзяня И раньше? Что делать со стояком, твою мать?! Рука Чжаня перехватывает его на полпути к Непалу, едва не роняя на пол. Цзянь И, видя, что сбежать не выйдет, предпринимает попытку провалиться на месте. Чжань неумолимо пресекает и ее. — Твое любимое мороженое — японский рожок со вкусом матча. — Что? — ошеломленно переспрашивает Цзянь И. — При чем тут мороженое? И тут же вспоминает, при чем, и краснеет еще сильнее, в алый, в малиновый, в пламя и пепел. — И ты задолбал сбегать. — Я думал, что задолбал своим присутствием, — кривовато улыбается Цзянь, поражаясь сам себе: он может говорить, да еще и связно! Лучше бы он молчал, конечно, особенно несколько минут назад. — И я хочу тебе сказать… Ну вот, началось, думает Цзянь. Если дело не обошлось пинком, ничего хорошего ждать уже не приходится. Только бы не прогнал совсем. Цзянь готов пообещать никогда больше не фантазировать. И не дрочить. И вообще забыть о сексе, лишь бы оставаться рядом с СиСи. — Что ты сказал? — Цзянь И все прослушал, а Чжэнси ведь что-то говорил. — Я сказал: поцелуй меня, идиот! — кричит Чжань, и Цзянь вдруг замечает и его напряженность, и отчаянную решимость в глазах, и покрасневшее лицо, и все, все изменившееся, непривычно неравнодушное к присутствию Цзяня И. — Сейчас! — радостно орет он, прыгает на диван, прямо на Чжаня, едва не попадая коленками по бокам, склоняется к нему и вдруг замирает от страха и неверия в происходящее, так что Чжаню приходится приподнять голову и самому сделать первый шаг. Это ничуть не похоже на фантазии Цзяня. Это гораздо, гораздо лучше. Почти как мороженое.