Изгибы твоего тела

Черные как смоль волосы, глаза цвета янтаря, красивая упругая грудь, кубики, которые так и хочется потрогать, проведя по ним пальцами так, чтобы каждый сантиметр не остался без внимания, ребра, которые выступают, когда он выгибается назад, невероятно красивые пальцы, что блокируют даже самые сложные подачи, мускулистые руки, на которых выступают вены и сухожилия, те руки, что отбивают и подают мячи и те, на которые Бокуто никак не может насмотреться, как и на него самого: тело Куроо, его лицо, как и он сам воистину прекрасны, близки к божеству. Бокуто, будучи художником-любителем, всегда старался запечатлеть в своей памяти все эти изгибы и изломы такими, какими он сам их видит, а видит он их отнюдь не в обычном свете. Совсем не со стороны знакомого или лучшего друга. Когда-то, после очередной совместной тренировки, пока они вместе шли домой, Бокуто вскользь упомянул, что в свободное от волейбола время пишет картины маслом, что прозвучало как: «Ну, я иногда могу что-то намазюкать по настроению, хочешь — покажу.». На следующий же день Куроо уже был у Бокуто в мастерской, владелец которой ласково называл ее «Моя уютная келья». Внутри все было заполнено холстами: пустые, лишь начатые и уже расписанные. Картины Котаро, Куроо мог сравнить с полотнами Генриха Семирадского или Алоиса Арнеггера, они были такими же завораживающими и притягивающими взгляд. Было видно с каким натроением Бокуто пишет картину, как он к ней относится и какие чувства посещали творца в момент написания своего шедевра. Например вот эта, с морским пейзажем, явно была написана, когда Котаро был не в лучшем расположении духа, а эта — с лесом, была написана когда он был чем-то очень воодушевлен или восхищен. В углу, напротив двери, стояли рамы, подпертые об стену. Они были всех возможных размеров, на некоторых уже даже были скобы, которыми закрепляют холст, но вот само полотно будто сорвали. В противоположном же рамам углу стоял огромный рулон холщовой ткани, несколько раз обернутый и закрепленный джутовой нитью. Многие холсты лежали лицевой стороной к стене, другие же наоборот: висели на стенах, украшали длинный комод, находящийся по левую сторону входной двери, или же стояли на полу красуясь для любого входящего, поражая техникой, исполнением и чувственностью автора. Не прошло и 20 минут, что Куроо любовался, хотя, правильнее сказать, восхищался, картинами друга, как вдруг откуда-то из-за спины поступило предложение: «Не хочешь побыть моей моделью?». Не отводя взгляда от произведений, даже ни на секунду не задумываясь Тетсуро ответил: «Хочу.». И вот, Куроо уже сидит перед Бокуто в смокинге, который последний принес откуда-то из своего шкафа. Позу, в которой сидит Тетсуро можно сравнить с позами, в которых сидели изображённые на портретах Томаса Кеннингтона дамы и кавалеры, жившие в конце 19 века. «Я рисую человека с натуры впервые, если выйдет плохо не обижайся.» — Котаро почесал щеку указательным пальцем и приподнял уголки губ. Это утверждение было сделано не просто так, ведь на картинах, развешанных на темных венгеевых стенах, было невозможно отыскать и пары человек или даже намек на их присутствие. Улицы, на которых, казалось, все должно кишить людьми выглядели так, будто их покинули несколько лет назад, а остальные запечатлённые места и вовсе не подразумевали нахождения в них людей. Все место на полотне было отведено для различных построек, природы, небесных просторов и чувств художника. «Почему именно я? Я же просто человек, а тебе, кажется, больше нравится рисовать что-то, что не люди.» — отведя взгляд от картин, улыбнувшись, а затем и усмехнувшись, Тетсуро посмотрел Бокуто прямо в глаза, которые сейчас сосредоточенно следили за тем, как выдавливается охра из маленького, почти пустого тюбика. Первый мазок кистью, легкий и воздушный. Рука Котаро двигается непринужденно, он уверен и он знает, что делает. За первым мазком последовал еще черед таких же мазков различных цветов и ответ: «Для меня ты не «просто человек».». Куроо помолчал немного, обдумывая эти слова. В голове резонно возник вопрос: «Тогда кто же?». Котаро и не думал отвечать и оставил этот самый вопрос риторическим, будто ответ на него никому и не нужен. Хотя в ответе не нуждался лишь сам Бокуто. Куроо же в свою очередь все четыре часа, что Бокуто писал его портрет, просидел в догадках. «Я, кажется, все?». «Это вопрос?». «Вопрос.». «Я посмотрю?». «Это утверждение?». «Тоже вопрос.». «Посмотри.». Бокуто неосознанно прикрыл глаза, готовясь их зажмурить, то ли от стыда, то ли от еще чего-то, о чем Куроо и не догадывался. В ответ на странное поведение, Тетсуро лишь кинул насмешливый взгляд на художника, после чего перевел глаза на полотно. Еще не до конца высохшие мазки масляной краски красиво переливались в лучах заходившего солнца, которые проникали в комнату через приоткрытое окно. Любой, кто посмотрел бы на этот портрет, влюбился бы в натурщика. Куроо же понял, что влюблен не в человека, изображенного на портрете, а в того, кто стоит за написанием этого портрета. «Бокуто.» — Тетсуро обратился к нему почти шепотом, не в силах отвести взгляд от полотна. Вся картина была пропитана чувствами автора, которые лились через край, как будто дворецкий, наливавший чай, вдруг застыл и продолжил лить этот самый чай в маленькую фарфоровую кружку, что, в любой момент треснет от напора и высокой температуры напитка. Каждый изгиб открытых частей тела был проработан до мельчайших деталей, а сам портрет в целом, как и по частям, смотрелся великолепно. «Куроо, если не нравится, так и скажи, а то ты так резко замолчал, мне аж страшно стало.». «Котаро, ты не против если я сделаю кое-что очень-очень глупое?» — Куроо перебил его, не дав закончить предложение. Бокуто затормозил и промолчал где-то полминуты. «Делай.». Он был готов абсолютно ко всему, кроме того, что человек со смолисто-черными волосами и чудесными янтарными глазами затянет его в глубокий поцелуй, приобнимая ладонями шею и прижимаясь к Котаро всем телом. Сначала, опешив, не в силах сопротивляться и с отсутствием желания это делать, Бокуто поддался, а после сам проявил инициавиву и провел рукой по волосам Куроо, убирая некоторые пряди за ухо и останавливая свою руку на затылке Тетсуро, притягивая того ближе, нежно и напористо. Когда в легких обоих закончился воздух, они синхронно отстранились и начали жадно его глотать, не убирая рук друг от друга. «Это было глупо, но того стоило, надеюсь ты был не против.» — Куроо посмеялся. «Хочешь узнать ответ на твой вопрос?» — Бокуто заглянул прямо в глаза Тетсуро. «Очень.» — он повторил действия напротив стоящего Бокуто, и, посмотрев на него, увидел волнение, отражающееся на светлом лице, усеянном родинками. «Тецу, для меня ты — целая вселенная.». Ещё какое-то время они смотрели друг на друга. «Я тоже люблю тебя.» — Куроо покраснел и нежно прильнул к губам Котаро, скрывая свое смущение. Вскоре, кроме пейзажей, мастерская Бокуто стала пополняться красивейшими портретами и картинами во весь рост, написанными с натурщика по имени Куроо Тетсуро. При любом удобном случае художник старался запечатлеть все то, что любил в Куроо: его руки, пальцы, его торс и ребра, тело, лицо и душу воистину прекрасные, такие любимые и родные для Котаро.