Игра в молчанку

Гэвин и не знал, что может влюбиться вот так — тихо, сильно и страшно. Вкрашиться по уши и ходить пришибленным, стоит пересечься взглядами. * Гэвин не лезет за словом в карман, умеет вести допросы, неплохо рассказывает забавные истории друзьям — но еще с гребанной школы совершенно теряется, когда кто-то ему нравится. Гэвин спокойно заводит знакомства на ночь, определенно неплох в сексе — но стоит симпатии зайти дальше простого желания потрахаться, и все — все его красноречие, прямолинейность и язвительность вылетают в трубу, оставляя Гэвина мямлить перед объектом своих чувств, краснея и желая провалиться нахер с глаз долой. У Гэвина как-то была девушка, которая считала это милым — а еще ей это, безусловно, льстило. Мэри-Роуз была немного стервой, но ее острый язычок Гэвину даже нравился. Они расстались, когда симпатия начала потихоньку сдавать без ответа — играть в одни ворота чертовски обидно. Еще был парень, Дэнни — ему нравился Гэвин, но не его «влюбленная тупость». Этого Гэвин бросил сам и с удовольствием высказал в лицо все, что думает об ублюдке, в том числе и весомым хуком с правой — очарование, которое завлекло однажды Гэвина, без следа развеялось после пары недель сожительства — Дэнни оказался гребанным домашним тираном с милым личиком. Последний его парень, Стэнли, от предыдущих разительно отличался. Он был добрым, чуть язвительным, очень веселым и компанейским. И не вел себя в отношениях как кусок дерьма: смеялся, когда Гэвин рассказал ему о предыдущих неудачных попытках, говорил, что у того просто плохой вкус на людей. С лукавой улыбкой уточнял, что сейчас-то, сейчас хороший. Именно с ним Гэвин выяснил, что со временем эффект сглаживается и Гэвин вполне может нормально функционировать в отношениях. Стэнли ушел, когда Гэвин в очередной раз задержался на смене, а вернулся следующим днем с дыркой от пули в поле куртки — повезло, что его самого лишь чиркнуло по боку. Гэвин учится распознавать это свое состояние, ловить на подходе, чтобы знать, откуда ждать подставы — но с Коннором лажает по полной. Коннор — андроид. Гэвин видит его в первый раз, когда Аллен из соседнего отдела, капитан SWAT, показывает запись с захвата его группой двинувшегося домашнего андроида, захватившего еще совсем мелкую девчонку. Гэвин видит переговорщика — еще одного андроида, — ступающего на крышу, видит, как он общается с девиантом, и ловит диссонанс. Они оба — вещи, машины, роботы с лицами людей, и они оба до холодных мурашек слишком похожи на людей. Андроид хладнокровен, хотя и проявляет понимание и сочувствие, спокоен, у него странный голос — Гэвину казалось, переговорщик должен быть… мягче?.. — но он определенно знает свое дело. И это именно он спасает Уилсона — Гэвин слышал, что офицер в больнице, но еще не успел к тому моменту поинтересоваться причиной. Что ж, теперь он знает. Гэвин досматривает видео, он думает, что развязка уже понятна — параллельные окошки с разных ракурсов показывают съемку с позиций снайперов, а присланная на подмогу машина явно со своей задачей справляется на все сто и заложница скоро перестанет быть препятствием на линии огня. Тем неожиданнее, когда подошедший почти вплотную к девианту андроид достает из-за спины пистолет. Гэвин присвистывает, его поддерживает Крис, один из парней Аллена — Нельсон? — кивает понятливо. Похоже, новостью вооружение андроида стало для всех — Гэвин слышит, как чертыхаются за кадром бойцы. Гэвин отчетливо помнит, что оружие роботам запрещено — кроме военных, и даже тем, вроде как, только с разрешения вышестоящего офицера и исключительно на поле боя — но, очевидно, что этому переговорщику — какая-то новая, неизвестная модель, Гэвин в упор не помнит такой серии, да и Киберлайф никого до этого на подмогу не высылали — запрет совершенно не мешает. Знание, что даже исправная машина может вооружиться… это звучит пугающе — в их департамент все больше приходит дел о сбегающих, нападающих на людей, ведущих себя неадекватно машинах, и Гэвин нутром чувствует эту назревающую бурю. И это не становится менее пугающим со временем, но Гэвин еще несколько раз ловит краем уха разговоры об этом андроиде — Конноре. Тот помогает группе спецназа еще несколько раз — и однажды Гэвин видит новое видео. В этот раз девиант не главное действующее лицо, но тот, кто изначально всю заварушку и затеял — и спровоцировал психанувшего главу несчастного семейства. И спецназовцы, похоже, решили, что раз андроид справляется с нестабильными девиантами, то и поехавшего человека уболтает. …и, что ж, они оказываются правы. А Гэвин долго еще вспоминает, как Коннор не только уговаривает взявшего свою семью в заложники мужика сдаться, но и сам же его вяжет, скрутив профессиональным захватом и передав из рук в руки Аллену. Передав — и поправив явно привычным жестом галстук. Гэвин залипает на длинных пальцах, обхвативших идеальный узел, думает, что слишком уж смазливыми — хотя именно смазливым Коннора назвать сложно — делают эти машины, и выбрасывает мысль из головы — по крайней мере, пытается. А после сталкивается с тем самым Коннором — или с той же моделью, хер поймешь, но он, вроде, такой единственный?.. — прямо в участке. Гэвин не может побороть любопытство, проскальзывает в комнату наблюдения и становится подальше, у стены, украдкой рассматривая андроида. Вот так, вблизи, он кажется еще более необычным — да, Киберлайф стремится минимизировать эффект «зловещей долины», каждое поколение все более человечно — на вид, — но Коннор кажется вовсе чьим-то индивидуальным дизайном, настолько проработана каждая деталь и столько выверенного несовершенства в его чертах, создающих еще большую иллюзию естественности. Но все же непонятно, что тут делает переговорщик, еще непонятнее — когда тот просится в допросную. Гэвин помнит о его навыках, но допросы — это совсем иное, чем переговоры — возразить, правда, не успевает, шустрый андроид уже уматывает из комнаты. …впрочем, оказывается, что и в допросах Коннор хорош. От громкого голоса и вкрадчивых интонаций продирает мурашками, Гэвин теперь отчетливо слышит тот самый сип, низкую, подспудную хрипотцу, так цепляющую слух. Гэвин мог бы сказать, что Коннор в роли допрашивающего весьма горяч — но это блядский андроид, машина, которая почему-то делает их работу — и это никогда не ведет ни к чему хорошему, Гэвин помнит всех этих безработных на улицах. А потом — Коннор не подчиняется, смеет указывать, и Гэвин как-то разом вспоминает и припрятанный пистолет, и выстрел точно между глаз девианту, и скрученного мужика, и все то, что рассказывают про этого андроида ребята из спецназа, и Крис все еще не может увести девианта — только что признавшегося в убийстве своего владельца, блять — и остро уколовший изнутри страх заставляет рвануть оружие из кобуры. Гэвин впервые заглядывает в глаза андроида — карие, темные, сверкающие — и там мелькает… мелькает что-то, но после Коннор лишь щурится и смотрит прямо, упрямо и твердо. Когда Гэвин выбирается из допросной у него подрагивают руки, спина под кофтой и курткой взмокла, и ткань теперь неприятно липнет к телу, он материт поехавшего Андерсона, огрызается на Миллера и как можно скорее сваливает из отдела. Гэвин уверен — ничего уже, блять, не будет как прежде. И узнает на следующий день, что чертов Коннор-переговорщик, оказывается, нихуя не переговорщик, а прототип андроида-детектива — это рассказывает Крис, успевший услышать часть разговора Фаулера и Андерсона. Набор функций как-то чересчур обширен, к тому же это не объясняет доступ к оружию, но Гэвин просто радуется, что приписывают новое оборудование к Хэнку, а не к нему. Радуется. И не может прекратить смотреть. Гэвин видит Коннора в тот день — андроид проходит мимо комнаты отдыха, скользит взглядом по нему и Тине, мельком смотрит на висящую на стене плазму и без заминки проходит дальше. Гэвин одновременно и разочарован — разъедающий гордость страх требует поставить машину на место, — и испытывает облегчение — все тот же страх настоятельно требует не связываться с опасным существом. В любом случае, Коннор, очевидно, помнит угрожающего ему оружием человека и обходит его стороной. Гэвин со стороны наблюдает, как половина отдела успевает в порыве любопытства поболтать с пополнением в коллективе. Тина за обедом рассказывает — Коннор общается охотно, прямо отвечает на вопросы о своем функционале, успевает напугать Брауна своим странным языком, — прикинь, Гэвин, на конце розовый, а дальше их роботическая херня, и он реально длиннющий! — но приказы игнорирует — говорит, что подчиняется только Андерсону. Рассказы подогревают интерес, но Гэвин помнит, что Коннор опасен, а Коннор, вероятно, что опасен Гэвин. Даже когда вечером они сталкиваются в Эдеме Гэвин не сразу замечает Коннора, еще и сталкивается с ним на выходе — и тут же старается сделать лицо попрезрительнее. Уж пусть лучше думает, что Гэвин мудак, чем поймет, что тот просто слишком засмотрелся на красивое лицо, залитое неоновым светом гребанного робосекс-клуба. Невольно Гэвин перебирает потом этот момент: как плавно отошло плечо Коннора и тот чуть повернулся, но Гэвин все равно почувствовал под мягкой тканью одежды нечеловеческую ровную твердость. Гэвин помнит, как едва дернулся Коннор от выстрела того девианта на крыше, как раз в плечо — явно ведь мог остаться стоять на месте как скала — но нет, подстроился под человека… Больше следующие три дня они никак не сталкиваются, в отделе Коннор даже просто его стол обходит стороной, так что в итоге Гэвин узнает украдкой слух тут, разговор там — здесь упустил девианта, зато спас Хэнка; девчонку, что придушила мужика в клубе, поймал, да еще и с подружкой — висят теперь в архиве улик; выследил ограбившего магазин андроида; вновь вместе с командой Аллена поучаствовал в освобождении заложников; застрелил рехнувшегося девианта в телебашне — и спас этим, по меньшей мере, кучу народа, даже парочку из ФБР. ФБР, собственно, все и портит, дело забирают — еще бы, это же уже чертова революция. Гэвин видит потасовку Хэнка с Перкинсом, видит, как Коннор уходит в сторону архива, редко его подводящая чуйка детектива подсказывает, что дело нечисто — и он уже было порывается пойти следом, но одергивает сам себя. И остается на месте. Когда Коннор выходит через пару минут, Гэвин может поклясться, что глаза у того слишком довольные, хотя лицо, как обычно, вроде бы ничего не выражает — где-то здесь Гэвину бы задуматься, откуда он вообще знает, какое обычно у Коннора лицо, если все эти несколько дней избегает его как чумы, и что оптические блоки у андроида вообще ничего выражать не должны, но он так старательно гонит от себя любую мысль, что упускает самые очевидные сигналы. Они сталкиваются взглядами, Гэвин задерживает дыхание, почему-то сглатывает сухо и первым отводит глаза, упирается в стол. Он не видит, как задумчиво смотрит Коннор, а когда осмеливается посмотреть — того уже и след простыл. Гэвин в который уже раз с Коннором чувствует одновременно облегчение и разочарование. Следующие дни срываются в бег будто сорвавшаяся, наконец, натянутая до этого до предела тугая пружина, обрушиваются калейдоскопом событий, Гэвин, как и все копы в Детройте, зашивается на работе, на отделение сваливается куча дел, а в воздухе витает гроза. Коннора не видно, Хэнка отстраняют на время разбирательства, и тот сидит дома, андроидов начинают отлавливать и сдавать на утилизацию — не разбираясь уже, девиант или нет, патрульные и девочки из приемной их отделения тоже исчезают, и это полное безумие — девианты сопротивляются, люди, не желающие отдавать своих андроидов, сопротивляются, на улицах совершенный беспорядок, под шумок активизируются мелкие банды и погромы, не имеющие ничего общего с темой андроидов, заставляют просиживать на работе сутками. Именно поэтому репортаж с баррикад у центра утилизации Гэвин встречает, прихлебывая дрянной кофе в комнате отдыха. Он видит и то, как расстреливают мирную забастовку, как этот их лидер старается прикрыть всех, но все равно выживают единицы, жмутся друг к другу, и слишком уж страх и решимость на их лицах живые — настолько, что кофе просится обратно, а доведенный до края инстинкт защищать, загнавший его однажды в полицию, так и кричит, что происходит какая-то чертовщина. Видит он и трогательный поцелуй, присвистывает — и чуть не давится только отпитым кофе, когда объявляют новый указ президента, а кадр в камере смещается и показывает Коннора. И тысячи андроидов, но главное. Коннора. Живого, невредимого и чертовски самоуверенного. Коннор коротко смотрит — прямо в камеру, будто в глаза заглядывает, и дыхание на секунду перехватывает от этой темноты — и это второй звоночек, который Гэвин игнорирует еще более успешно. Идущие после — надо же, успешной — революции дни еще хуже, чем были до. Оплакивают погибших, подсчитывают убытки, там и здесь продолжают вспыхивать конфликты, разошедшиеся вандалы и банды не собираются утихать, начинается ебота с преступлениями на почве ненависти. Все не становится лучше ни через неделю, ни через две. Через три чуть легче — то ли втягиваются в новый темп, то ли все же немного спадает нагрузка. Через четыре начинаются видеоконференции с отделениями других городов — волна девиации от ставшего эпицентром Детройта прокатывается по всей Америке. Через пять вспыхивает вторая волна протестов и митингов в поддержку. Подступает Рождество, спешно набросанные законы об андроидах начинают понемногу обрастать нормальной законодательной базой. К этому времени Иерихон становится официальным представительством киберлюдей, девианты добровольно регистрируются в системе — обязательное условие для получения документов — и первым делом андроидам разрешают устраиваться на работу, хотя пока что только специализированным и на предназначенные для них должности — город почти встал из-за массовой деактивации техников и обслуживающего спецпредприятия персонала. Тогда же возвращается и Коннор. Гэвин не сразу его узнает — Коннор подправил прическу, избавился от униформы, в прямой осанке появились свобода и легкость — но диод все также мелькает кругом на виске, а глаза смотрят почти черными провалами. Коннор возвращается, и вместе с ним возобновляется и медленное падение Гэвина. Коннор вновь в паре с Андерсоном, Коннор неутомим в работе, Коннор, Коннор, Коннор… Гэвин не заговаривает с ним ни разу, но знает обо всех делах — обо всех, что успевают узнать в участке. Гэвин не встречается с ним взглядом, но знает, что Коннор стал не таким разговорчивым, как был прежде — Тина, его маленькие глаза и уши отдела, расстроенно дует губы — Коннор не становится менее вежливым, но весьма прохладно пресекает разговоры о революции и своей роли в ней. Гэвин не пересекается с ним на расследованиях, но знает все дела — читает попавшие в систему идеальные отчеты и слушает ворчание — чаще всего скрыто-одобрительное — Хэнка. Гэвин знает до последней черточки, как выглядит ладонь Коннора без скина, и узнает все, что может, про андроидов с черным корпусом — и даже не особо удивлен, узнав о специальном армированном покрытии военных моделей. Гэвин знает, как Коннор улыбается, как смеется, хмурится, злится, радуется, знает, что на допросах он эмоциональнее, чем обычно — и что там почти всегда это просто игра. Гэвин знает тысячи оттенков интонаций Коннора — он тайком записывает его голос на телефон, чистит криво в какой-то программе шумы и после слушает дома, заткнув уши наушниками — действует удивительно умиротворяюще, Киберлайф определенно постарались с его модуляциями. И только когда во время ленивой дрочки после тяжелого дня, перед самым вымученным оргазмом перед ним мелькают карие глаза, тонкие губы, легкая усмешка и крутящие серебряную монетку черные пластиковые пальцы — только тогда Гэвин понимает. Гэвин следит за Коннором уже больше месяца, но только сейчас в его зону интереса включается и горизонтальная плоскость. Коннор любопытен ему — весь, целиком, с этой его новой жизнью, машинными, но настоящими эмоциями и пластиком под искусственной кожей, с необычным мышлением и жесткими принципами, с кривой улыбкой и прямым взглядом. Коннор нравится ему больше, чем просто красивой мордашкой и отпадными ногами — он даже заметил это не сразу, слишком увлеченный личностью. Коннор для него в первую очередь — безумно красивый, и только потом — хотя и ничуть не менее — сексуальный. Гэвин так чертовски влюблен. И теряет окончательно все шансы, потому что теперь, даже если он решится, даже на рабочие темы — он понимает, что тупо не сможет с Коннором заговорить. Потому что теперь Гэвин даже пересечься взглядами, даже на секунду — не может, чтобы организм не начинал выкидывать коленца. Потому что дыхание перехватывает, а сердце бухает в груди, его вылезшее косноязычие приобретает какие-то адские масштабы, и черт возьми, все, что Коннор помнит о Гэвине — это тот чувак, что наставил на него оружие и игнорирует-избегает большую часть времени. Гэвин просто надеется, что это быстро пройдет. Он перегорит, переживет это, или узнает что-то о Конноре, что оттолкнет его, или переключится на кого-то еще… Гэвин видит сны, Гэвин смотрит вслед Коннору наяву, Гэвин продолжает узнавать через других все о том, как проходит день Коннора, Гэвин приходит в бар снять кого-то на ночь, но уходит, потому что его охуевшему мозгу кажется неправильным трахаться с кем-то, когда есть Коннор — и плевать, что как раз у Гэвина Коннора нет. Гэвин, очевидно, совершенно не собирается эту влюбленность оставлять позади. И в какой-то момент он просто смиряется. Вряд ли он интересен Коннору — тот не стремится общаться ни с Гэвином, ни вообще с кем-то еще из отдела кроме Хэнка — и Тины, та находит какой-то ключик, но это Тина, она и с Гэвином смогла подружиться. К тому же, наверняка андроид предпочтет андроида, вон как этот самый их лидер, Маркус — Гэвин до сих пор помнит тот поцелуй под пушками солдат и эти их лапания ладошками — он гуглит, так и не понимает до конца, но осознает интимность жеста. Так что да. Гэвин смиряется. Он не прекращает по-тихому следить за Коннором и тихо, болезненно любит. И, продолжая отворачиваться с наверняка поалевшими кончиками ушей, стоит Коннору скользнуть по нему взглядом, совершенно теряет из виду то, как часто тот это делает, как все дольше задерживается взглядом. * Примерно так и проходит вся зима и часть весны. Ближе к лету ситуация немного стабилизируется, столкновения андроидов и людей в большей степени переходят в политические игры и интернет-войны, на улицах становится поспокойнее — хотя до полного штиля еще очень далеко. Гэвин слышит, как Коннор рассуждает — подобные события сглаживаются даже не за один год — и он согласен с этим. Но в отдельно взятых местах вернувшиеся на работу андроиды и люди начинают существовать вполне неплохо — как, например, у них в отделе, и однажды звучит это сакраментальное «корпоратив» — и этот момент становится точкой невозврата. Но Гэвин этого еще не знает, Гэвин определенно за вечер отдыха и подбивает с Тиной остальной отдел. Она же решается и подкатить к Коннору — в прямом смысле, отталкивается от пола и подкатывается на стуле ближе, смотрит поочередно на него и Андерсона и заманивает их потусить со всеми. Хэнк отнекивается было, но Коннор — Коннор неожиданно бросает взгляд в сторону, мелькает закрутившимся голубым диодом и интересуется, спрашивает время и место — и Тина чуть теряется. Как раз с местом они не смогли определиться, учитывая разношерстность компании — по возрасту, полу, теперь вот еще и виду. И тогда Коннор предлагает — не так давно открытый новый клуб, совместное детище людей и андроидов. Хэнк пошучивает над Коннором, но тот совершенно спокоен, когда отвечает — да, ему нравится этот клуб, — и участок едва не парализует от новости, что Коннор расхаживает по подобным злачным местечкам. Гэвин знает, что Коннор не работает круглосуточно, хотя первое время тот действительно из участка не вылезал, но он никогда не думал, что свободное время тот… что? Что вообще андроиды делают в клубе? Узнать это ему, похоже, представится возможность самому — идея одобрена, дата назначена, все, кто не будут на ночной смене, собираются присоединиться. Почему-то внутри расползается предвкушение, и Гэвин и правда ждет долгожданный отдых, и, конечно, конечно он хочет узнать, каков Коннор вне работы… Время пролетает незаметно — день икс наступает как-то очень быстро, даже смена выдается относительно легкой, и к вечеру Гэвин все еще полон сил. Он подъезжает к клубу на такси — в этот вечер алкоголь занимает в планах особое место — встречается с Тиной, одобряет ее наряд, с любопытством заходит внутрь — темнота, лучи света, грохочущая музыка. В принципе, не особо отличается от привычных ему мест, все отличия — в мелькающих тут и там диодах разных цветов, в белом пластике, освобожденным от скина — тусующиеся андроиды явно изобретают свой киберклубный стиль, и выглядит это странно и даже немного жутко, но интересно, — в синих тириумных коктейлях в странных закрытых стаканах — чтобы не испарялся, похоже, — и в чуть более мелодичной, чем обычно бывает, музыке. Людей не сильно меньше, Гэвин и Тина комфортно устраиваются за забронированным столиком прямо рядом с танцполом. К ним постепенно подтягивается народ, даже Хэнк приходит, заглядывает и кто-то из соседнего отдела. Коннора нет, и Гэвин начинает невольно представлять самое худшее — мало ли, передумал, или какие дела, или что-то случилось, или срочное расследование — с их работой никогда не угадаешь, — или этому их Иерихону нужна помощь — Гэвин знает, что Коннор заботится о своем народе, хотя почему-то нечасто бывает в их убежище — ему еще не удалось узнать, почему. Гэвин машет Крису на бар, пожимает плечами, когда тот качает головой, оставляет куртку валяться на диванчике и один пробирается к стойке, запрыгивая на высокий стул и жестом прося бармена налить виски. С этого места клуб видно куда лучше — барная стойка чуть возвышается над остальным пространством, и Гэвин от нечего делать начинает следить за входом, рассматривает каждого вошедшего, представляет, как будет выглядеть Коннор — тот выбросил униформу еще до того, как вернулся в отдел, но слишком далеко от классического стиля никогда не отклонялся, и представлять, как он решит одеться в клуб очень увлекательно. Особенно в свете того, что Гэвин успевает заметить на остальных андроидах — одеждой они недалеко ушли от людей, но вот фишка с обнажением их нечеловеческого нутра явно не единичный перфоманс, а уже устоявшаяся мода. Вот, например, только что вошедший парень — ну, андроид. У чувака явно никаких комплексов — хотя, действительно, какие комплексы у андроидов с их идеальной внешностью. Высокие тяжелые сапоги, штаны в облипку как вторая кожа, — или они, что, реально кожаные? латексные? охуеть —  еще и частично прозрачные: на правой ноге змеистая полоса вокруг бедра, на левой — вовсе от середины бедра и до самого голенища сапога, и эта прореха завораживающе выставляет на обозрение работу синих искусственных мышц, пластикового коленного сустава, мелькание металлических частей. Поверх всего ногу стягивает система кожаных ремней, и ноги, стоит сказать — что надо, смотрится охуенно. …Коннору бы — с его бесконечными ногами, стройными, сильными, с его крепкими бедрами — определенно бы пошло, да. Гэвин едва не давится слюной, представляя, как бы тот смотрелся в подобном. Да и выше — выше тоже отлично, майка-сетка, еще одна система ремней, соединенная с нижней через пояс, — портупея на груди, крепящаяся к такому же кожаному ошейнику. Все это частично прикрыто каким-то пошлым гибридом топа и толстовки — с глубоким капюшоном, длинными ассиметричными рукавами — но едва прикрывающим грудь. Шея в ярких бликах света тоже мелькает синими жилами, циановыми огоньками и пластиком, как и предплечье. Ладони закрыты скином — но кончики пальцев подсвечиваются голубым. Полюбоваться неизвестным андроидом с отличным вкусом удается недолго — тот скрывается в танцующей толпе. Гэвин отводит было взгляд — мысли вновь возвращаются к Коннору — не то, чтобы время было строго определено, но Гэвин почему-то считал, что тот должен появиться секунда в секунду к назначенному часу, — как вдруг та самая толпа взрывается радостными криками, диджей орет в микрофон приветствие, даже музыка чуть притихает. Становится интересно, и Гэвин, подхватив обновленный стакан, поворачивается к танцполу вновь — а там — тот самый парень — андроид — да к черту, — касается мимолетно тех, кто к нему тянется, жмет руки, но как-то так виртуозно лавирует, что избегает всех чересчур лишних касаний. Значит, определенно завсегдатай, причем явно любимчик. Диджей просит, чтобы освободили место, толпа сама с энтузиазмом расступается, те, кто в курсе, теснят от середины не понимающих новоприбывших. Где-то там Гэвин замечает и мелькнувшее неоновое платье Тины, присматривается к ней — и видит такой искренний шок, что внутри почти зудит от желания узнать, что случилось. Гэвин обещает себе выяснить позже, вновь переводит взгляд на действо — танцевальная площадка уже освобождена, и там остался стоять всего один андроид — свет так и мечется по нему, выхватывает голубые вспышки, высвечивает лаковый глянец, что-то странное с корпусом андроида, Гэвин в темноте никак не может понять, что именно — в голове уже шумит выпитый в самом начале вечера рокс виски — а потом тот начинает танцевать. И все будто замирает. Андроид движется под музыку, он будто качается на ритме мелодии, и это не запрограммированные движения, не банальное раскачивание руками — это танец, живой, настоящий, импровизация, оживающая прямо на глазах всего клуба. Гэвин не воспринимает толком, но отмечает краем сознания, как затихают разговоры рядом — заворожен каждый, кто смотрит, диджей взвивает музыку на какую-то невозможную ноту, и андроид тоже будто взмывает вверх, вытягивается, прогибается весь, поворачивается. Музыка срывается в электронное техно и в плавных до этого движениях появляется рваность, нарочито острые движения в стиле робота от андроида получаются пугающе реальными, но почему-то — и очень красивыми. «Сломанный» поворот гармонично перетекает в почти пируэт вместе со сменившейся мелодией, ритм повышается, звучат слова — в песне откровенный сексуальный намек, и, о — андроид в полной мере отражает это в танце. Сияющие линиями руки прячутся под капюшоном, тянут его дальше, скользят по щекам, шее и ниже, открывая, наконец, лицо — чуть вьющийся андеркат, темные глаза, такие же голубые линии поверх скина по стыкам, что и на ладонях, а от середины носа и скул вся нижняя половина лица без скина вовсе. Гэвин, наконец, понимает, что не так с корпусом — он не белый, не сияет ослепляюще под клубным стробоскопом, наоборот, впитывает свет в себя. Но первыми Гэвин узнает эти темные, снящиеся ему ночами глаза. Коннор смотрит прямо на него, изгибается, будто его тело не сплошная жесткость и твердость, под свист вокруг опускается почти на колени, запрокинув голову, поднимается завораживающе плавным движением, вскидывает руку, качает бедрами, крутится вновь. Вновь ловит взгляд Гэвина — а тот не в силах отвести свой, Гэвин моргнуть боится, упустить даже секунду этого зрелища — Гэвин все еще пытается поверить, что это он не видит галлюцинации, налакавшись виски. Что это — что Коннор, танцующий, соблазняющий каждого вокруг себя каждым же движением, улыбающийся, наслаждающийся так явно — все это реально. …и, что ж, теперь шок Тины, если та узнала андроида раньше, вполне понятен. Музыка заканчивается, возвращается к более клубным битам, диджей кричит, сначала просто вместе с толпой, потом что-то отдельно Коннору, а Коннор — смеется в ответ, запрокинув голову, машет рукой, и он такой. Чертовски. Живой. Совсем не похож на отстраненного, всегда собранного и серьезного копа. Гэвин думает — он бы мог влюбиться в него сейчас, если бы уже не любил. Гэвин опрокидывает в себя виски, не чувствуя вкуса, ставит рокс на стойку и сползает со стула, уши будто заложило, музыка и звуки толпы доносятся как из-под воды, Гэвин пробирается мимо потных людских и твердых пластиковых тел, вываливается на улицу и шумно вдыхает прохладный ночной воздух. Свежий ветер обдает лицо — его почти обжигает, и только тогда Гэвин осознает, что наверняка покраснел, прижимает ладони к лицу и зажмуривается — трет с силой лицо, похуй, хуже уже не будет, прислоняется спиной к стене и чуть сгибается. Где-то в районе паха опасно горячо, сердце стучит как бешеное, в голове на повторе одни и те же кадры — Коннор изгибается, Коннор танцует, Коннор наклоняется, Коннор на коленях, Коннор смеется, Коннор, Коннор, Коннор — Гэвин так ждал весь вечер Коннора, но теперь просто не может пойти туда. Как он будет расслабляться, если Коннор заполонил все мысли и не думать о нем не получается — а стоит ему Коннора увидеть, как в голове станет откровенно пусто? Гэвин настолько погружен в себя, что не замечает ничего, и осознает, что не один, только когда убирает руки от лица — взгляд упирается в тяжелые берцы. Гэвин сухо сглатывает — он, черт возьми, знает, чьи они, — скользит взглядом выше, по длинным ногам, по этому открытому взглядам до самого нутра бедру, по кожаным ремням, так привлекательно обхватывающих идеальное тело, пока, наконец, не натыкается на карие глаза чуть выше — Коннор и так высокий, а когда Гэвин стоит, согнувшись, возвышается едва не на голову. Так что Гэвин выпрямляется резко и сразу же вжимается плечами в стену — Коннор оказывается очень близко. Смотреть на его лицо, наполовину лишенное скина, очень странно, и Гэвин слишком пьян, слишком растерян и слишком смущен, чтобы разобрать выражение его глаз, и язык опять отнимается, настолько, что Гэвин почти в отчаянии — никогда эта особенность не была настолько фатальной. Гэвин мямлил, смущался, терялся в словах — но дать знать, что это потому, что он втюрился, а не потому, что идиот, он мог. Очевидно, не с Коннором. Очевидно, с Коннором он идиот по-умолчанию. Неожиданно Коннор чуть улыбается, склоняет голову к плечу. Темный взгляд пробегается по всему Гэвину сверху-вниз и обратно — волна холода и обжигающего жара следует за этим взглядом. — Детектив Рид… Гэвин? Ты не против, если я буду звать тебя Гэвин? Неформальная обстановка… — Гэвин даже не сразу понимает, что Коннор — Коннор! — говорит с ним. Голос все еще отказывается повиноваться, но Гэвин находит в себе силы кивнуть, и Коннор тут же улыбается шире, и сердцебиение делает предательский скачок. Гэвин наверняка красный по уши, он не может отвести глаза от настойчивого, удерживающего на месте карего, и это ухудшает ситуацию в разы. — Я заметил тебя у бара. Ты так быстро ушел… тебе не понравилось? Не понравилось?! Гэвин скулит внутри себя — он уверен, что весь чертов клуб хотел — хочет — Коннора после такого шикарного появления, он уверен, что даже в чертовом отделе теперь с ним начнут заигрывать, потому что как можно было увидеть его — такого живого, красивого, настоящего — и не захотеть себе? А Гэвин был пойман в эти сети еще раньше, еще сильно, сильно раньше. Черт возьми, Гэвин почти готов признаться, что чертов андроид зацепил его, еще будучи машиной. Но Гэвин только открывает рот, закрывает, опускает все же взгляд и мотает головой. Видит, как становятся ближе носки чужих ботинок — Коннор делает скользящий шаг ближе, бесшумный — теперь понятно, почему Гэвин не услышал, как тот подошел — мистер пластиковое совершенство… и в этом оказался совершенен. — Значит, все же понравилось? — голос Коннора определенно становится будто ниже, воздуха резко перестает хватать, и Гэвин загипнотизировано поднимает взгляд, полыхает щеками — но кивает, облизывается, ловит еще один сбивший ритм толчок в груди, замечая, как взгляд Коннора коротко опускается на его губы. Это слишком… это все слишком похоже на то, как если бы Коннор понял, понял все, всю эту херню про Гэвина, и теперь то ли дразнит, то ли заигрывает, но Коннор ведь не будет заигрывать с придурком Гэвином, тыкавшим в него пушкой, да?.. — Я рад. Я танцевал для тебя. Коннор определенно заигрывает. Гэвин издает задушенный звук, распахнув глаза, и обрушившееся на него осознанием изумление так сильно, что он даже перебарывает себя. — Для… меня? Ты не ошибся, жестянка? И тут же замирает в ужасе. Блять. Блять! Гэвин не имеет в виду ничего такого — черт, он сам только смеется, когда Тина называет его ублюдком, он знает, что даже если это действительно так — в ее словах нет намерения задеть. Гэвин тоже не пытается, просто прозвище зацепилось, проассоциировалось слишком сильно, но наверняка Коннор воспримет это гребанным оскорблением, и ебать, Гэвин, ты даже не рассчитывал на это, а все равно просрал свой шанс, просто… — Гэвин. Мысль обрывается на полпути, Гэвин смотрит настороженно-виновато — но Коннор только смотрит, выгнув бровь, улыбается все также, кажется, даже… смеется? У него теплый взгляд, и на лице ни единого следа обиды. Или разочарования. Или нейтрального равнодушия — Гэвин знает такой его взгляд, Коннор так иногда смотрит на преступников, и тех ощутимо под этим взглядом ломает. Но нет. Коннор, кажется, все понимает… правильно? — Гэвин, ты слишком много думаешь. И не в ту сторону.  Гэвин теряется — он вообще не особо может думать рядом с Коннором, так-то, так что только пожимает плечами. Замирает. Коннор оказывается еще ближе, он теперь стоит почти вплотную, и Гэвин пытается слиться со стеной — потому что внутри у него все тянется вперед, и хочется вжаться, потрогать это все, одновременно открытое и спрятанное для глаз, обнять, поцеловать, Гэвин просто хочет — Коннора, хочет быть — рядом с Коннором. Такой чертовски влюбленный идиот. — Ох, Гэвин. Я начинаю сомневаться в своих выводах, — Коннор никогда не сомневается в себе, Гэвин непонимающе смотрит и оказывается, черт возьми, вовсе парализован — теплые выдохи Коннора оседают теперь на его коже, карие глаза совсем близко — с тонкими золотистыми крапинками, оказывается, по краю черного зрачка — и Гэвин может сосчитать каждую родинку, Гэвин никогда не видел, а у Коннора — у Коннора веснушки на носу. Гэвин честно пытается собрать разбегающиеся мысли в кучку, но Коннор опирается ладонью о стену, и Гэвин теперь будто в ловушке, и все, что он может — свести брови и вскинуть голову — рост Коннора сейчас ощущается как никогда. — Каких… выводах? — Гэвин совершает подвиг, Гэвин даже чуть расслабляется — он может говорить с Коннором! Пусть даже едва ли пару фраз за все это время. Это вообще первый их разговор с — черт, с того самого первого дня, даже по работе Гэвин говорил с Андерсоном, а не Коннором. — Я долго наблюдал… я был уверен, что как минимум противен тебе: изначально — в силу антиандроидных настроений, потом — из личных причин. Но первое не подтвердилось на других андроидах, второе было опровергнуто, когда после длительного наблюдения стало ясно, что негатив ты не особо стараешься сдерживать в себе, —   Гэвин бы устыдился, но… нет, какого черта. Он такой, какой он есть. С говняным характером и дурацкой немотой от влюбленности. Коннор, тем временем, продолжает: — И тогда я понял. На самом деле я ведь нравлюсь тебе? — и Гэвин то ли в ужасе, что Коннор знает, то ли рад — из-за того же, не может определиться, поэтому — просто смотрит. С колотящимся сердцем, красным лицом и дрожащими руками, которые тут же прячет в карманы джинс. Коннор улыбается — очень, очень непривычно, очень довольно, склоняется, уничтожая последние расстояние. — Нравлюсь, Гэвин? …и уничтожая последний здравый смысл Гэвина, очевидно, потому что тот закрывает глаза — и обмякает весь, сдаваясь, выдавливая почти шепотом: — Да. Губы у Коннора — теплые, жесткие, целовать пластик жутко непривычно, но Гэвин вцепляется в эту смехотворную толстовку и тянет Коннора ближе, дыхание срывает на раз от пары движений и в голове будто взрыв сверхновой. Губы у Коннора — так очевидно неумелые, что сердце щемит от взявшейся ниоткуда нежности, губы у Коннора — очень старательные. Гэвин целует, прихватывает, пробует чуть кусать, лижет — Гэвин сходит с ума и тихо стонет, когда Коннор трогает языком в ответ, прикусывает его губу и всасывает. Коннор прекращает повторять и очень быстро начинает импровизировать, поцелуй набирает обороты и становится горячее, глубже — язык у Коннора, в противовес губам, прохладный, не человеческий по ощущениям совершенно, но текстурный, нежный и очень гибкий. Гэвин вспоминает — и очень длинный, и от одной только мысли стонет вновь, глаза закрываются сами собой, он прекращает цепляться за ворот и впутывается в пряди — и волосы скина такие мягкие, шелковистые — идеальные, как весь Коннор. Стена за спиной оказывается правильно выбранной опорой, потому что ноги предательски слабеют, когда ладони — теплые-теплые, почти горячие — скользят по его бокам, Гэвин отрывается от твердых губ, чтобы сделать судорожный вдох — и выдыхает уже со стоном, потому что Коннор ведет ладонями обратно вверх, но уже под футболкой, и по телу разбегаются толпы мурашек, а в паху намекающе токает. Коннор пользуется преимуществом, вталкивается коленом между ног, вжимает собой, целует вновь, Коннор оказывается очень горячим, настойчивым, неопытным, но очень быстро обучающимся. Мелькающий диод отсвечивает желтым, и Гэвин закрывает глаза, зажмуривается, трется невольно пахом о подставленное бедро, соскальзывает сам одной рукой ниже, ощупывает, что попадается под пальцы — стыки открытого взгляду корпуса на шее, кожаную петлю ошейника, прозрачные пластины над тягами синих мышц, куда горячее остального тела, щекотную границу видимого скина, расчерченный сеткой майки корпус — обманчивая мягкость, под давлением тут же сменяющаяся твердостью. В паху уже какое-то время горячо, ноет стиснутый узкими джинсами член, Гэвин стонет глухо, когда Коннор в очередной раз давит бедром — а после Коннор отстраняется, и как-то сразу становится ощутима вечерняя прохлада, по голым рукам пробегают мерзкие мурашки, вновь пробивается через белый шум приглушенная музыка из клуба и шорох машин по дороге. Гэвин распахивает глаза, с трудом приходя в себя, всматривается в легкой панике в глаза Коннора. Тот не спешит объявлять все это ошибкой, но и не поддается, когда Гэвин пытается потянуть его на себя — правда, и не тянет паузу слишком долго. — Я вызвал нам кибертакси. Если хочешь… — Коннор опускает взгляд, а Гэвина словно магнитом тянет вслед за этим движением ресниц вниз, он не может удержаться — тянется, касается ладонью щеки, проводит большим пальцем по кончикам колких ресниц. Коннор позволяет, улыбается, Гэвин почти задерживает дыхание, зачарованный моментом, осторожно отводит палец, поглаживает по скуле. В голове все еще не укладывается, что это все происходит на самом деле, но как бы ни отказывали плывущие влюбленные мозги, упустить такой шанс Гэвин не может — так что отпускает с трудом Коннора и кивает, облизнувшись — Коннор вспыхивает улыбкой, кривоватой, темной, очень горячей, и Гэвин едва не вздрагивает от пробившей его волны возбуждения. Такси, оказывается, уже стоит у клуба, стоящая рядом компания молодежи шушукается и хихикает — до Гэвина только доходит, что они так и не отошли от выхода из клуба хотя бы на пару метров, он с холодком по спине замечает в руках одного из парней телефон — но тут Коннор бросает туда же короткий взгляд, диод прокручивается желтым кругом и вновь сменяется небесным голубым — а от кучки подростков доносится удивленный возглас.  Коннор подмигивает ему с усмешкой и первым ныряет в нутро машины, Гэвин оглядывается было — он не попрощался с Тиной, да и куртка его осталась там, и мало ли кто увидит… — но дает сам себе мысленную затрещину и забирается следом, захлопывая дверь. Тут же оказывается втянут в новый поцелуй и понимает, что все сделал правильно. Коннор вновь добирается до футболки, запускает под нее руки, сдвигая выше, Гэвин опирается о его плечо, чуть неудобно вывернувшись, пытается податься ближе, едва не падает, когда такси поворачивает, и невольно смеется — это, определенно, выпитый до этого виски напоминает о себе, а еще нервы, а еще это правда забавно. Смех прерывается, когда Коннор с недовольным чуть электронным звуком тянет его еще дальше, и Гэвин вспыхивает, но перебирается на его колени — черт возьми, он лет десять уже ни на кого не взгромождался — и сам не торопился, и от него никто такого не ждал. Но Коннору на стереотипы явно все равно, он притягивает ближе, заставляет прогнуться, абсолютно недвусмысленно стискивает задницу, оглаживает совершенно крышесносно бедра. Коннор — гребанный андроид, Гэвин не забывает ни на секунду — да и сложно, учитывая, что скин все также покрывает корпус только частично — он помнит и запавшие в память характеристики военных моделей с таким же черным корпусом, он знает — Коннор чертовски сильный, это чувствуется в том, как тот держит, направляет. И если когда-то это пугало? Сейчас под уверенными, изучающими касаниями Гэвина плавит в ноль, Коннор чуть съезжает по сиденью ниже, и Гэвин поверх него почти растекается, вжимаясь, прекращая судорожно цепляться и откровенно потираясь всем телом. И все отлично, но какая-то деталь цепляется за разум, не дает совсем уплыть — Гэвин мутно промаргивается, осматривает Коннора, вновь поджигаясь на горячем взгляде, вжимается пахом, подчиняясь настойчивым рукам… Понимает. И так откровенно пялится вниз — ебаная кукольная анатомия, вот об этом Гэвин как раз благополучно забыл, — что даже спрашивать не приходится — Коннор фыркает, подцепляет пальцами под подбородок, ловит его взгляд. — Гэвин, не зацикливайся. Моя сенсорная сетка в любом случае не везде совпадает с привычными для людей эрогенными зонами, — звучит, если честно, не убедительно, Гэвин несчастно сводит брови — быть безответным бревном нихуя не круто — и Коннор со смешком лижет его, сбивая с толку, заставляя перевести взгляд на приоткрытые черные губы. В глубине рта россыпь тусклых до этого огоньков подмигивает ярко, чуть подсвечиваются тириумные жилы, и Гэвина ударяет осознанием — тонкие сенсоры, анализаторы, чувствительное оборудование… Гэвин обнимает ладонями лицо Коннора и гладит большими пальцами твердые губы. — Тебе… нравится здесь? Гэвин видит мягкую улыбку, чувствует пальцами, как смещается пластик, чуть давит на нижнюю губу — Коннор не сопротивляется, приоткрывает рот снова, и Гэвин невольно облизывается. Вспоминает. Наверняка вновь краснеет, но поднимает все же взгляд, не может не спросить: — А правда… гм, длинный? И о, вот эта улыбка уже ничуть не мягкая. От нее у Гэвина волосы дыбом, скакнувшее сердце и разряд тока вдоль хребта. — Хочешь проверить? Гэвин хочет. Гэвин убеждается уже в следующее мгновение, застонав высоко, но глухо, закрыв бессильно глаза — Коннор не особо церемонится, хоть и действует аккуратно, вылизывает мокро, скользит языком по языку, оплетая коротко, и — дальше, глубже, и это на такой тонкой грани с тем, что могло бы отвратить, что острота ощущений повышается в разы. В джинсах уже откровенно больно, так что шустрые пальцы Гэвин встречает еще одним стоном, благодарным, протяжным, переставшая давить на закаменевший по ощущениям член ширинка делает все еще лучше. А потом пальцы пробираются под резинку белья, и Гэвин совершенно не может — и не хочет — сдерживать порыв, стонет, толкается вперед, гнется волной. Другая горячая ладонь гладит его по спине, Коннор царапает чувствительное место между лопаток — Гэвин вздрагивает крупно с глухим вскриком, тут же захлебывается стоном и жмурится, посасывая толкнувшийся вновь в рот язык под скрип статики — который тоже отзывается горячими волнами по телу. Этого оказывается чертовски много — взгляд Коннора, рот Коннора, руки Коннора. Коннор вспыхивает линиями на стыках пластин, ровные до этого края обрывающегося скина идут помехами, Коннор не стонет, как человек, но разражается целым набором глитчащих электронных звуков, Коннору — хорошо, здесь, сейчас, с ним, с Гэвином. Гэвин забывает о том, где он находится, забывает обо всех своих мыслях и страхах — Гэвину так охуенно, что он даже не замечает подкатившего оргазма, пока тот не накрывает с головой — утаскивает на дно, заставляя биться в мелкой, частой дрожи и изливаться короткими толчками на чужие пальцы. * Когда хоть какая-то ясность мыслей возвращается к нему, Гэвин лежит головой на плече Коннора, тот удерживает его, обнимая, и осторожный взгляд вверх позволяет увидеть откровенно довольное выражение лица — Гэвина одновременно попускает подкравшийся было страх и обдает новым приливом жара. Коннор, очевидно, считывает что-то, потому что тут же опускает взгляд, улыбается, касается губами переносицы удивительно мягким жестом — и рядом с жаром возбуждения растекается согревающая теплая патока, колет легонько чуткой нежностью. Оргазм — это хорошо, конечно, но сердце жадно до именно таких жестов, они дают надежду на что-то — что-то большее, и даже если она ложная… Даже если она ложная — Гэвин хочет обмануться. В конце концов, это вечер чудес и все возможно. И ему нужно кое-что сказать. Очень. Коннор заслуживает не строить догадки, а услышать это от Гэвина. — …ты танцуешь, как дьявол. И очень мне нравишься. Коннор улыбается так ярко, что Гэвин теплеет скулами, но невольно улыбается тоже. — Ты мне тоже нравишься, Гэвин. Очень.