Трое из одиннадцатой, не считая меня

О чем я грущу, Чего я ищу? – Нет у того Имени... Аффинаж, «Нет имени»

*** Рассказ хорошо бы начать со слов: «эта история произошла...», но те события, о которых я хочу вам рассказать, в общем-то историей и не являются, у них нет фабулы, нет завязки, кульминации и развязки. Так что начну, пожалуй, сразу рассказывать. Это было еще до COVID-19, я тогда была ординатором первого года в психиатрии – хотя сейчас это звучит так, как будто я не лежу на диване у бабушки в затянувшемся академическом отпуске после этого самого первого года, я все-таки на нем лежу и, честно говоря, возвращаться в ординатуру не планирую. Психиатрия, как оказалось, не мое. Так или иначе, дело было до всей этой паники вокруг коронавируса, и я тогда числилась ординатором в клинике при институте. В общем-то, делать мне ничего особенно и не приходилось. Иногда я слушала лекции для студентов и делала вид что записываю, но чаще всего просто создавала с другими ординаторами очередь у кофейного автомата или пыталась писать истории болезни, которые врачи потом все равно переписывали по-своему. А еще опрашивала пациентов. Почти все ординаторы у нас обожали расспрашивать пациентов про их жизни, собирать анамнез и все такое прочее; на самом деле их просто забавляли рассказы больных, разорванность их мышления и причудливые ассоциации. Ординатор, кстати говоря, ничем не отличается от студента – цикл психиатрии идет в медицинском институте только месяц, и проникнуться страданием пациента удается не каждому. Я на это и не претендую. Мы все смотрели на больных как на смешных дураков, если честно. Ординаторы второго года у нас были как-то посерьезнее, ну или делали вид, что они умнее нас и понимают пациентов. На самом деле, в психиатрии не надо их понимать. Мне кажется, это и невозможно. Вся психиатрия просто делит этих бедных больных на категории, навешивает на них ярлычки, в соответствии с которыми им выписывают таблетки и ставят диагноз по МКБ. Мне повезло, наверное, а может и наоборот – врач, который поручал мне расклеивать стикеры на истории болезни, дежурил в мужском беспокойном отделении. Там я и подглядывала за больными. Когда у утренних студентов заканчивалась лекция, я по обыкновению брала сливочный капучино в автомате и выпивала его, пока шла в отделение. Выкидывала стаканчик по пути. У пациентов как раз начинался обед. Я не заходила в буфет, потому что один санитар однажды шуганул меня оттуда, якобы чтобы я не мешала людям работать ложками. Студентов с ординаторами объединяет в том числе и то, что мы все мешаем деятельности санитаров. Когда я впервые увидела Гебефреника, пациента, историей которого должна была заниматься, он сидел и ел суп, как самый нормальный человек, правда, за отдельным столиком. Это был молодой пациент, кажется, даже младше меня, лет двадцати от силы, если не меньше – самый младший в отделении. Вообще, если вы думаете, что за психами смотреть всегда интересно, вы ошибаетесь – чаще всего это ужасно скучно. Большую часть времени они ничего не делают, оживляются только к приемам пищи. Так и Гебефреник пребывал в относительном оживлении – я ждала, правда, что он будет катать из хлеба шарики или делать пистолетики, как предписывает слово «ребячливость» в описании клинической картины его заболевания, но он ничего такого не делал, а просто ел суп, ничего вычурного не было ни в том, как он держал ложку, ни в том, как он ей двигал. Дело было осенью, в октябре, я только начинала свой путь в психиатрии, но мне уже тогда не казалось, что я далеко продвинусь. Я стеснялась больных и боялась лишний раз к ним подходить, спрашивать что-нибудь, особенно меня пугали кататоники и пациенты, болеющие шизофренией длительное время, уже апатичные: я все боялась, что они ухватят меня за ногу, когда буду проходить мимо их койки, или зададут какой-нибудь каверзный вопрос, на который я не смогу ответить. Но ничего такого пока что не происходило, разве что санитары пару раз давали понять, что я никто и звать меня никак. Больным же было на меня абсолютно наплевать. Я смотрела на то, как Гебефреник ест, через незастекленное окошко в стене буфета – не то чтобы он так уж приковал мое внимание, просто именно его столик было с моей позиции видно лучше всего. Но чем дольше я смотрела, тем больше понимала, что пациент этот весьма симпатичен, что у него правильные, выразительные черты лица, большие прозрачные глаза и прямой нос, правда, опрятностью, как и большинство здешних обитателей, он похвастаться не мог: одежда, в которую он был облачен, – свитер, вроде как новый, но не слишком чистый, и домашние штаны, – сидела на нем неловко, нелепо, вроде бы была по размеру, но совсем не украшала его. Это вообще удивительная черта психически больных людей – они не умеют носить никакие вещи и всегда выглядят в них как-то неаккуратно. Одно из наблюдений, которыми я горжусь, ведь я дошла до такого вывода сама. Правда, сейчас я понимаю, что вывод этот банален и суть явления попросту вытекает из самого понятия шизофренического дефекта – больным все равно, как они выглядят, какая у них осанка и насколько симметрично штанины заправлены в носки. Когда пациенты выходили из буфета после обеда, я как-то упустила Гебефреника из виду, потому что отвлеклась на «диалог» санитара с другим пациентом, которого я не знала, сухопарым человеком лет пятидесяти. – Опять ничего не покушал, Александр Иваныч, – говорил санитар, ведя пациента под руку, – ну вот что ты будешь делать, это же твой любимый суп. Пациент ничего не ответил и даже не посмотрел на говорящего. Этот эпизод заставил меня задуматься, может ли у долго болеющего пациента быть любимый суп, или ему уже все равно, но я не решилась задать этот вопрос никому из ординаторов или тем более врачей, потому что он показался мне глупым, а потом я и вовсе забыла про него. После обеда я зашла в ординаторскую, чтобы побольше узнать про Александра Ивановича и его диагноз. В нашем отделении ему ставили кататоническую шизофрению. Это довольно редкий вариант шизофрении, поэтому я обрадовалась, что обнаружила такого удивительного пациента, и решила в дальнейшем за ним наблюдать, окрестив про себя Кататоником. Это позже я узнала, что не стоит называть больных по наименованию диагноза – всякими там шизофрениками, кататониками и эпилептиками. Это как бы отнимает у них те остатки личности, которые не удалось еще отобрать болезни. Но тогда я не знала этого, а теперь я уже не имею непосредственного отношения к психиатрии, а значит, могу выражаться языком обывателя. В общем, я установила наблюдение за Кататоником, и каково же было мое удивление, когда оказалось, что он неразрывно связан с Гебефреником! Связь эта заключалась в том, что они были соседями по палате, и, в общем-то, больше ни в чем. Кататонику было совершенно наплевать не только на Гебефреника, но и на все окружающее. А Гебефреник весь день делал вид, что смотрит телевизор, на самом деле оживляясь только при просмотре «Модель XL», потому что там показывали толстух в нижнем белье. Но я сразу представила у себя в голове трогательную дружбу между этими двумя пациентами, и стала ждать, пока между ними произойдет какое-нибудь взаимодействие. Обычно я приходила в их палату, когда диванчик перед телевизором был оккупирован другими пациентами, и делала вид, что хочу поговорить с Гебефреником. Я задавала ему одни и те же вопросы каждый день, как и делают все настоящие врачи. – Как вы себя чувствуете сегодня? – На что-нибудь жалуетесь? – Что сегодня делали, чем занимались? – Что смотрели по телевизору? Гебефреник жаловался, что ему в больнице скучно. Он говорил, что не хочет находиться в этой палате, потому что в ней зеленые занавески, как дома, а дома его обижает мать, потому что запрещает есть один только Доширак, который он очень любит, а также не дает смотреть порнографические фильмы на своем компьютере, так как из-за этого на него «устанавливаются вирусы». Мне, конечно, хотелось спросить его, в какой мере «Модель XL» компенсирует потребность в просмотре порнографии, но я опасалась раскручивать эту тему. Я все ждала, что он скажет что-нибудь про своего соседа, но он как будто его не замечал и не говорил ничего. Гебефреника можно было понять: Кататоник представлял мало интереса в качестве соседа. Он то лежал на кровати, глядя в потолок, иногда закрывая глаза (я думала, что он пребывает в онейроидном состоянии, и видит какие-нибудь интересные сны, но в истории болезни было написано, что онейроид больному не свойственен), то стоял у окна и смотрел во двор, где курили ординаторы второго года. Он никогда ничего не говорил и даже не издавал звуков. Иногда он принимал какие-нибудь причудливые позы. Один раз я видела, что молодой санитар подошел к нему и для прикола сложил его пальцы в кукиш. Кататоник проходил с кукишем до вечера. Так я узнала, что ему свойственна восковая гибкость. Я знала из кафедрального учебника, который для успокоения мук совести и скудной потребности в саморазвитии почитывала вечерами, сидя на кухне, что кататоникам свойственно переходить из состояния ступора в состояние возбуждения. Естественно, я ждала, когда мой Кататоник тоже решит возбудиться и побегать по коридору или поколотить кого-нибудь более хилого, чем он сам (Кататоник был лептосомного телосложения, долговязый и очень худой, лицо у него было испитое, изможденное, и найти кого-то более дохлого было бы проблематично). Но он не возбуждался. От врача я слышала, что он много лет пребывает в одном и том же состоянии. Так я наблюдала за Гебефреником и Кататоником около двух недель. В их жизни, а вместе с ними и в моей, не менялось абсолютно ничего. Они уже начинали мне надоедать. Но божественное провидение, видимо, не хотело, чтобы я разочаровалась в психиатрии так рано, и в связи с этим подкинуло мне новый объект для наблюдений. Объект этот появился в палате Гебефреника и Кататоника – кстати, палата была с несмешным номером 11, – одним холодным октябрьским утром. Он сидел на одной из пустых кроватей в слишком модной для пациента одежде (какой-то брендовой толстовке и джинсах) и качал ногой. Когда я вошла, он как будто бы увеличил амплитуду качательных движений, а может быть, мне только так показалось. – Доброе утро, – сказала я. – Доброе утро, – ответил Гебефреник. Новенький и Кататоник не ответили ничего. Вместе со мной тогда был еще один врач – молодая женщина. Она должна была побеседовать с новым пациентом, а я, очевидно, у нее поучиться. Она присела на стул рядом с его кроватью – в психиатрическом стационаре никогда нельзя садиться на постель больного, и начала задавать ему вопросы. Из этой беседы я узнала, что новенького зовут Манцев Илья Алексеевич, что ему двадцать один год, и он бывший студент нашего же медицинского института. Мне сразу захотелось задать ему соответствующие ситуации вопросы – до какого курса он доучился, из-за чего вылетел, как ему кафедра социальной гигиены и прочее, но врач, которая беседовала с ним, ничего такого не спросила. Она задавала четкие вопросы по списку, который нам выдали на одной из лекций на кафедре – в связи с чем обратился, что беспокоит и прочее. Что только Илью Алексеевича не беспокоило! Здесь были и навязчивости, и псевдогаллюцинации, и истинные галлюцинации, и идеи воздействия – почему-то каждый раз разные и несистематизированные, не вырисовывающиеся в четкую фабулу. У него не наблюдались никакие автоматизмы, мозаика синдрома Кандинского-Клерамбо не складывалась. Он жаловался на перепады настроения, суицидальные мысли, на «эпилептический припадок», случившийся с ним в детстве, когда он с бабушкой стоял в церкви. На ЭЭГ не было выявлено изменений. Больного мучили мигрени. В клинику его направил отчим, обеспокоенный душевным здоровьем пасынка. – Спасибо большое, Илья Алексеевич, – в завершение беседы сказала моя спутница. – Располагайтесь, отдыхайте, пожалуйста. Но Манцев и так отдыхал – рассказ о собственном недуге доставил ему плохо скрываемое удовольствие. Он прямо весь воодушевился, даже приосанился, выпрямился и с гордостью смотрел на грудь доктора, довольный своим повествованием. Она встала и вышла, оставив меня наедине с пациентами и, как обычно, ничего не объяснив. Мне вообще здесь никто и никогда ничего не объяснял. Меня ничему не учили. Когда я писала истории болезни, врач молча кивал, никак не комментируя мой труд. Даже пациенты никогда не обращали на меня внимания, если я с ними не заговаривала первой. Никто, казалось, не знал даже моего имени, да и не хотел узнавать. Другие ординаторы не стеснялись что-то спрашивать и уточнять, врачи запомнили их и делились с ними маленькими новостями из жизни пациентов, кафедральными происшествиями. Я же слонялась по коридорам отделения как тень в белом халате – иногда я ярко красилась или надевала туфли на каблуках вместо привычных кроссовок, но даже когда я цокала по дореволюционному паркету в этих своих новых туфлях, меня не замечал никто. Поэтому я была так удивлена, когда Манцев после ухода лечащего врача взял и подмигнул мне самым ехидным образом – мол, смотри, как рассказываю про свои страдания. Он был в приподнятом настроении. Я решила, что новому пациенту нужно придумать какое-нибудь прозвище, раз уж он тоже обитатель одиннадцатой палаты, в которой проживают Кататоник и Гебефреник. Но поскольку диагноз его был мне неясен, а история болезни пока что попросту не существовала, такое же прозвище я придумать не могла. Внешность у него тоже была самая непримечательная – он не обладал ни загадочной красотой Гебефреника, ни классическим фенотипом Кататоника; это был парень среднего роста и телосложения, с русыми волосами и глазами какого-то среднерусского цвета, для которого в языке нет подходящего описания. Верхнюю губу пересекал небольшой аккуратный шрам, как будто специально нанесенный ровно между первой и второй третями губы слева направо. Я поймала себя на том, что слишком пристально вглядываюсь в черты лица пациента, и отвела взгляд, но было уже слишком поздно – Новенький (а я решила назвать его так) тоже стал пялиться на меня в ответ, и ухмыляться как-то почти непотребно. – Ну что, доктор, скажи, я больной, а? – вдруг спросил он. Меня наконец заметили, но я не была этому рада. – Не больнее остальных, – я не придумала ничего лучше этого ответа, и на всякий случай отошла от его кровати. Но внимание Новенького уже переключилось с такого скучного объекта, как я, на более интересный – а именно на Гебефреника. Гебефреник сидел на кровати и ковырял пальцами огрызок яблока – мать постоянно передавала ему яблоки из дома. Каждый раз это были разные яблоки – на этот раз крупные, зеленые, ренет Симиренко или вроде того, как сообщил мне сам Гебефреник – «кислые, просто пиздец, но я их все равно ем». Он выковыривал из яблока косточки и кидал их на пол. Одновременно ногой в дырявом носке он передвигал упавшие на пол косточки из стороны в сторону. Словом, он был этим утром очень занят. Новенький смотрел на Гебефреника минут пять непрерывно, прежде чем сделать свой вывод. – Настоящий дурак, получается. Гебефреник не привык, что кто-то в его палате разговаривает, помимо людей в белых халатах, и поэтому отреагировал почти незамедлительно: – Это кто дурак? – Ты. – Я? – А вот ты. – Я не дурак, – Гебефреник поджал пухлую нижнюю губу. – Я школу закончил английскую. Ты сам дурак, может быть? Но Новенький только отмахнулся. Гебефреник достал из яблока последнюю коричневую косточку и бросил в обидчика, но она не долетела до кровати на противоположной стороне палаты и упала на пол прямо у его тапок. – Вот и убирай теперь. – Сам убирай, а я убирать нихуя не буду. – Будешь убирать, – Новенький скрестил руки на груди и победно посмотрел на Гебефреника, явно намереваясь утвердиться в своем над ним превосходстве. Они были примерно одного возраста, и поэтому конкуренция между ними была бы лишь вопросом времени, будь они здоровыми людьми. Но в психиатрической клинике конкурировать было просто не за что. – Пошел нахуй, – просто парировал Гебефреник, засовывая ноги в тапки. По телевизору начиналась «Битва экстрасенсов», которую очень любили почему-то бредовые больные. Ему нужно было занять место у телевизора. Вообще, пациенты в психиатрии очень часто матерятся. Некоторые не говорят вообще ничего, кроме мата. Это просто сниматься в медицинских фильмах берут самых приличных. Гебефренику, например, матерные слова доставляли искреннее удовольствие. Он даже хихикал, когда их произносил. Мне тоже становилось смешно, но я старалась не хихикать, хотя, скорее всего, ему не было бы никакого дела до такой моей реакции. Поэтому меня удивила литературность речи Новенького – он как будто стеснялся моего присутствия; я видела пару раз, как он оглядывался на мою фигуру в углу, пока говорил с Гебефреником. В общем, как вы уже поняли, Новенький этот отличался от других пациентов, и я решила установить за ним особо пристальное наблюдение. Когда Гебефреник ушел смотреть телевизор, Новенький снял с себя джинсы и лег в постель на живот, головой к изголовью кровати Кататоника. Я решила не мешать ему, и устроилась на диванчике напротив двери в палату. Я делала вид, что читаю историю болезни Кататоника, хотя уже знала ее наизусть, а сама слушала, что делается в палате. Кататоник и Новенький оба лежали в своих постелях – Кататоник наверняка по обыкновению своему совершал стереотипные вращательные движения руками – «фонарики-фонарики, золотые шарики». Новенький сначала молчал, а потом начал что-то бормотать. Я прислушалась внимательнее к его словам. Это был всем известный анекдот про мужика с бумажкой. Чем дальше заходил рассказ, тем тише становился голос новенького – он переходил на шепот. В конце длинного анекдота, который я уже никак не могла расслышать, из палаты вдруг раздался голос, который я раньше не слышала. Это был голос Кататоника. – Заткнись! – сказал он. После этого эпизода я как-то долго не могла отойти, кажется, с полчаса, если не больше. Кататоник был плановым пациентом, он периодически ложился в нашу клинику, но врачи не так часто разговаривали с ним – я не заставала этого ни разу, и ни разу не слышала, чтобы он что-то говорил. А Новенький смог вытянуть из него целую осмысленную реплику, просто используя старый-добрый симптом Павлова, про который я, естественно, начисто забыла. Было ли это умышленно? Я стояла и пила кофе в бумажном стаканчике из студенческого автомата, это было напротив ординаторской. Ко мне тогда впервые закралась в голову мысль, что Новенький – какой-то странный пациент. Маловероятно, чтобы он симулировал – кому же захочется быть поставленным на учет, как психически больной, – но тем не менее, он вел себя очень необычно. Я настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как ко мне сзади кто-то подкрался, и когда на плечо легла чужая рука, я вздрогнула, а обжигающий кофе выплеснулся прямо на новый халат. – Ай! – Пьешь кофе, а пациентам не даешь, – Новенький покачал головой, и длинная челка упала ему на глаз. – Дай кофе, а, доктор. Я тоже хочу. Я, конечно, должна была отказать ему, или даже проигнорировать – вообще-то не нужно игнорировать пациентов, но я так частенько делала со всеми, кроме Гебефреника, – но меня посетила вдруг мысль, которая, как я теперь считаю, и провела разделительную черту между мной и большой психиатрией навсегда. – Я возьму вам кофе, если вы побеседуете со мной, – по возможности дружелюбно предложила я. – Всегда рад, – очень осмысленно сказал Новенький, и улыбнулся странной, кривой улыбкой, как у Джокера. – Задавай свои ответы, доктор. «Доктор» в его устах звучало почти как зековское «начальник». Мы с Новеньким уединились в одиннадцатой палате – Гебефреник собирался смотреть телевизор до обеда, а Кататоник не проявлял какой бы то ни было заинтересованности в происходящем – он, казалось, исчерпал лимит социальных взаимодействий на сегодня. Я передала ему контрабандный кофе – это был «ванильный капучино густой», самый престижный напиток в автомате. Мне приятно было думать, что ради информации мне не жалко ничего. – Я, вообще-то, не доктор, – интимно сообщила я. – Я ординатор, пока что. Тоже училась в нашем вузе. Так что можете быть со мной откровенны и рассказать все, что вас на самом деле беспокоит. – Я же уже рассказал, – Новенький громко хлюпнул кофе и бросил на меня хитрый взгляд. – Ты и так знаешь. – Почему вы здесь лежите? – Я страшный псих. Дезадаптация там такая, что святых выноси. Вторым глотком Новенький опустошил стакан и рассмеялся мне в лицо. Диалог был закончен. Мне стало почему-то очень стыдно, и захотелось скрыть этот постыдный эпизод моей психиатрической жизни от всех, включая моих теоретических потомков. Вся надежда была на то, что свидетель-Кататоник никому не расскажет. Но он лежал с закрытыми глазами, погруженный в свои загадочные мысли, и ничего гарантировать не мог. После этого разговора мне не хотелось больше заходить в любимую одиннадцатую палату. С приходом Новенького она стала для меня как будто чужой. Я даже пропустила обед пациентов, во время которого так любила наблюдать за успехами моих двух «подопечных» – вместо этого слушала лекции вечерних студентов-психологов, стараясь забыться. Но зайти в палату мне все же пришлось – меня туда позвал санитар, стоило мне только выйти с занятий. – Вас зовет врач. Сам факт того, что мой врач вспомнил о моем существовании, был настолько удивителен, что мне в голову не пришло ни одной тревожной мысли. А, скажу я вам, очень зря. Потому что врач – мой врач, доверявший мне расклеивать цветные стикеры на истории всех пациентов беспокойного мужского, – стоял посреди палаты со злополучным стаканчиком в руке. Но, конечно, отчитывать меня при пациентах он не стал – вызвал в коридор на пару ласковых. Гебефреник проводил меня механистически равнодушным взглядом. – Не стоит вступать ни в личные, ни в рыночные отношения с пациентами, – он вложил мне в руку стаканчик и снисходительно похлопал по плечу. – Да и кофе этот весьма скверный. Пациент Манцев пожаловался, что плохо себя чувствует после кофе. Он считает, что вы хотели его отравить. Будьте осторожнее впредь, хорошо? – Хорошо, – только и выдавила из себя я. Новенький меня подставил. Меня подставил пациент, представляете! Я не могла спокойно жить с этой мыслью. В ординаторской я искала его историю болезни, но ей тогда занимался какой-то незнакомый мне врач, и я, конечно же, не решилась спросить. Я сидела за компьютером и искала опечатки в историях – важнейшая и очень нужная работа, занимавшая долгие часы моего времени, потом пошла на ужин. Там я через окошко смотрела, как Новенький доставал бедного Гебефреника – он сел с ним за один стол, нарушив такое ценное для Гебефреника одиночество, и постоянно черпал из его тарелки пюре. Гебефреник пытался отсесть, отбирал тарелку, звал санитаров, они рассаживали «врагов», тогда Новенький начинал кидаться в Гебефреника куском котлеты с противоположного конца столика, и все повторялось. Такого оживления я давно не помнила в отделении – мужское беспокойное отделение вообще одно из самых спокойных, если вы спросите меня, потому что пациенты сильно загружены препаратами. После ужина я ушла домой и почему-то долго не могла заснуть, пребывая в каком-то странном возбуждении. Я чувствовала, что за этот день что-то переменилось во мне и в моей жизни, но не могла понять что. С утра я встала разбитая. Мне не хотелось никуда идти. Тем не менее я заставила себя умыться и позавтракать, и пообещала себе поспать на лекции – лекция была скучная, что-то про расстройства личности, психопатии. На разборе был заявлен очень интересный пациент. Я была почти неприятно удивлена, когда в дверях лекционной аудитории мелькнула ярко-красная толстовка Новенького. Он тоже сразу меня заметил, и весь рассказ он не сводил с меня хитрых глаз, иногда, мне казалось, он даже подмигивал как-то демонически. Опрос этот я уже слышала – нагромождение симптомов и ни одного толкового синдрома. Но интересен был не сам рассказ, а то, что последовало за ним. – Как вы видите, клиническая картина, описываемая пациентом, разнородна, настроение у него хорошее, речь, мышление не нарушены, в описании своих жалоб он использует медицинскую терминологию. Это бывший студент старших курсов, прошедший цикл психиатрии, но весьма посредственно симулирующий симптомы. Сначала мы подумали, что пациент хочет избежать призыва в армию, но, как вы могли заметить, в клинику пациента направил отчим. Может быть, здесь замешан квартирный или еще какой-нибудь имущественный вопрос. А может быть, пациент, обладающий авантюристичным характером и не слишком выдающимся, судя по академическим успехам, интеллектом, просто хотел… Дальше я уже не слушала. В этот момент я поняла, что в психиатрию мне путь заказан. В тот же день я подала заявление в академический отпуск, а теперь и вовсе думаю забрать документы из вуза. Мой отец сказал, что оплатит мне ординатуру по дерматовенерологии.