Какая-то катастрофа

      — Всё ещё не могу поверить, — тихо шипя, возмущается Лиам и запинается, зацепившись губой за маленький крючок на замочке, приклеенном к его клыку. — Оборотень в брекетах — это даже хуже того раза, когда в школьном альбоме за среднюю школу я красовался с синяком на пол-лица, поставленным Хэйден. Даже тогда это не было так унизительно.       — Унизительнее было, когда вы стали встречаться, а потом она тебя бросила? — хмыкает Тео, катя тележку следом за миссис Гейер, стремительно удаляющейся к отделу со злаковыми.       — Ей пришлось уехать, — не веря самому себе, но защищая ничем не оскорблённую и, наверное, даже не вспоминающую о нём Хэйден, настойчиво говорит Лиам. — Ради фестры, — о нет, он начал шепелявить. Кто из существ, притянутых чёртовым магнитом всего сверхъестественного Бейкон-Хиллс, или из чокнутых охотников Монро, решивших заново попытать удачу в полном уничтожении необычных подростков, к сожалению, с обычными подростковыми проблемами вроде неправильного прикуса и заблокированной в десне шестёрки, будет бояться шепелявого бету Скотта МакКолла? Они уссутся со смеху, как запрокинувший голову назад, словно он в рекламе шампуня от перхоти, Тео, который своим гоготом, по словам той мамаши, довёл до слёз её трёхлетнего спиногрыза. Лиам уверен, что пацан ревел задолго до приступа смеха Тео из-за не купленного конструктора с огромным количеством мелких деталей, но мудаку Рэйкену об этом знать необязательно. Пусть выкручивается самостоятельно.       Но Тео не обращает внимания ни на женщину, ни на её ребёнка и снова заходится хохотом, когда вместо заготовленного подкола изо рта Лиама вылетает резкий свист.       Спустя десять минут их под локотки выводит охранник из супермаркета за потасовку в отделе с овощами и фруктами, где они успели снести яблочную пирамиду и заставить ту трёхлетку повысить уровень влажности в магазине выше среднего. Миссис Гейер обещает Лиаму персональную генеральную уборку всего дома и неделю смузи из брокколи месячной давности и пролежавшей в холодильнике со дня его покупки половины луковицы; Тео же приговорён, если у кого-то повернётся язык обозвать это так, выносить мусор и мыть за всех посуду до конца месяца, когда мусорный бак находится за их забором, а на кухне стоит посудомойка. Лиам считает, что его мать точно не прошла бы конкурс в Лигу Справедливости.       Наказание вступает в свою силу, когда Лиам на ужин ест совершенно не питательный и безвкусный мамин биойогурт, так как это единственная нетвёрдая пища, помимо смузи из брокколи, которой он может довольствоваться до завтрашнего дня. У них даже нет сэндвичей и Нутеллы из-за сидящего рядом с Лиамом идиота, по вине которого их выперли из супермаркета. Тео же мычит из-за сочного стейка, купленного вымотанным и забывшим о сэндвичах с Нутеллой, вернувшимся домой после суточной смены Дэвидом в круглосуточном.       Будь у Лиама лазерные глаза Супермена (и заодно его идеальные белоснежные зубы), Тео занял бы место прожаренного мяса на его тарелке. Поэтому Данбар деликатно, в отличие от некоторых, покидает кухню, чтобы если не испепелить Тео, то хотя бы не загрызть, что наверняка тоже у него не выйдет. Оборотень с брекетами — если учитель английского спросит его, что такое оксюморон, он приведёт именно этот пример, толком не зная определения. Этим пусть занимается мистер Кларк с его голливудской улыбкой, живущий с ним под одной крышей, мотор чьего пикапа раздаётся под окном их общей спальни и вскоре удаляется в неизвестном направлении. Ну и катись к чёрту, Мистер Идеальный Во Всём. Слишком много мыслей об идеальности Тео за последние пять минут. Это всё-таки он убил Джоша и Трейси и чуть не прикончил с помощью контролируемого им Лиама Скотта. Но если бы Тео не изменил своим принципам и не спас Мейсона и трижды самого Лиама, ноги бы его не было в этом доме, а тем более комнате. Но Тео всё ещё обкрадывает его запасы шоколадных батончиков, что не идёт в плюс его «идеальности».       Но, скрепя сердцем, Лиам готов забрать свои слова обратно, когда спустя час в комнату заходит Тео с тарелкой полной сэндвичей с Нутеллой и стаканом тёплого молока, ибо холодное противопоказано Лиаму первые два-три дня, и нет, его сердце не защемило на целую секунду, а на щеках Тео румянец точно из-за октябрьского колючего ветра.       К несчастью и своей непредусмотрительности, Лиам спешит набить желудок, а в итоге со стоном чуть не прикусывает себе язык. Его зубам чертовски больно надкусить даже мягкий хлеб, а он хотел выгрызть Тео глотку ранее за недоужином.       Когда ему удаляли зуб мудрости, после боль забрала его оборотническая сторона, и хирург был крайне ошарашен, когда не смог обнаружить дыру в десне, на которую он должен был наложить швы. Благо Скотт тогда ещё не уехал в колледж, и со всей присущей ему материнской пылкостью тире альфьей способностью убеждения заверил побледневшего мужчину, что Лиаму не нужно проходить никакие обследования учёных-антропологов или кого-то там ещё.       Но сейчас его зубы медленно и постепенно сдвигаются, соединённые друг с другом брекет-системой, и его регенерация не работает должным образом, как должна, а обезболивающее вообще никак не помогает, но маме знать об этом не стоит.       Лиам правда готов заплакать из-за нерациональной расстановки приоритетов организма оборотня по исцелению, ибо почему бывший астматик Тео не задыхается, например, прямо сейчас, когда его сердце так бешено колотится, а Лиаму приходится самостоятельно справляться с диагностированным РПВ и неправильным прикусом. Кстати, почему Тео так взволнован…       — Какого чёрта ты делаешь? — Лиам дёргается, как только ладонь Тео обхватывает его собственную.       — Умолкни и ешь, или это сделаю я, — цокает Тео, и Лиам чувствует облегчение и отсутствие какой-либо боли.       Оборотень смотрит вниз и видит только их переплетённые пальцы, но никаких тёмных линий вен не замечает, возможно, потому что боль несущественная, но Лиам постарался как обычно включить режим королевы драмы на полную.       — Мог бы и чего пожирнее принести, — хмыкает Лиам и откусывает половину сэндвича, мыча от шоколадного удовольствия и чувствуя лёгкую дрожь, исходящую от Тео.       — Уж извини, но твоя задница слишком твёрдая для только что установленных брекетов, — Лиам давится и прыскает молоком через нос, но руку Тео не отпускает.       — Мудак, — хрюкает он и в отместку быстро трётся носом о рукав футболки на плече Тео. Теперь пришла очередь давиться ему.       И всё-таки они, наконец, обоюдно и молча договариваются просто сидеть на ковре, спинами опершись о кровать Лиама, и, откинув в сторону привычку капать друг на друга ядом, держаться за руки, чтобы ночью желудок Лиама не издавал звуки, схожие с рёвом Жеводанского зверя и не пробуждал ночные кошмары у обоих.       Но Лиам всё равно не может уснуть даже тогда, когда время переливает далеко за час ночи и медленно близится к двум. К этому моменту зубы начинают беспощадно ныть, а уставший мозг не может плюнуть на натянутые нервы и отключиться. Быть оборотнем в брекетах становится ещё отстойнее и унизительнее, чем было до этого.       Лиам даже не обращает внимания на вымученный вздох, тяжёлый выдох и шаркающие шаги по направлению к своей кровати. Поэтому оттеснивший его к стене и лёгший рядом Тео, взявший второй раз за день его за руку, почти доводит его до крика, который бы разбудил родителей, а те бы пришли и увидели данную картину. Спасибо, не надо. Лиам просто в шоке вперяет свой взгляд в спокойное лицо Тео, которое идёт вразрез его дико бьющемуся сердцу. С каких пор Тео Рэйкен, являясь оборотнем-койотом, страдает сердечной аритмией? Сердцебиение Лиама правда тоже далеко разится от нормы, но не о нём же речь идёт, не так ли?       Но боль ушла, а Тео делает вид, что спит, так убедительно, что мозг Лиама отказывается думать о причинах отклонений жизненно важных органов Тео и тушит свет в черепной коробке, погружаясь в приятную темноту.       Утром Лиам просыпается естественно в одиночестве и с небольшой болью, отдающейся во всей челюсти. Спускаясь позже на кухню, он встречается лицом к лицу с Тео, и они не говорят о случившемся ночью, но когда Лиам хочет съесть свой поздний завтрак, он берёт под столом Тео за руку, как ни в чём не бывало, и, не встретив со стороны химеры препятствий, продолжает хрумкать размякшими от молока шоколадными шариками.       Оставшиеся выходные они проводят, держась всё время за руки, потому что Лиам хочет есть постоянно: помимо завтрака, обеда и ужина, за просмотром «Сверхъестественного» у него возникает яркое желание прикончить вишнёвый пирог; весь день он крадёт из рук Тео украденные им же у Лиама шоколадные батончики; вечером по телеку крутят «Адскую кухню», и под разъярённые крики Гордона Рамзи Лиам всасывает в себя лапшу быстрого приготовления, заправленную майонезом, вызывая у Тео рвотные позывы, из-за чего тот грозится каким-то образом вернуть всю боль, забранную у Лиама, обратно разом. Лиам уверен, что Тео блефует, но всё-таки смывает недоеденную лапшу в туалет, до конца дня закидывая в себя оставшийся запас батончиков.       Лиам совершенно не специально ворочается две ночи подряд до часу, а то и двух ночи, учитывая, что уже настал понедельник, и Тео слишком быстро оказывается на его кровати с дополнением в виде второй подушки и переплетает их пальцы, но боль от брекетов прошла ещё вчера где-то около полудня, и Лиам без понятия, что именно забирает у него Тео (или что он уже давно забрал), но он третью ночь спит спокойным и глубоким сном, и пока химера не задаёт вопросов, Лиам продолжит пользоваться им без зазрения совести.       Лиам просыпается от внезапной вспышки в полной темноте, как будто он только что наблюдал Большой взрыв, породивший нашу Вселенную, но этот породил лишь утреннее раздражение.       Он резко отрывает голову от подушки и сквозь слипшиеся веки замечает дёрнувшегося напротив него и свалившегося с кровати секундой позже Тео, отчего Лиам окончательно приходит в себя.       — Ты в порядке? — хрипит ото сна Лиам и чуть не бьётся головой о лоб подорвавшегося с пола Тео, чье лицо и шея покраснели настолько, будто у него неожиданно проявилась жуткая аллергия на скопившуюся под кроватью Лиама пыль.       Лиам наклоняется проверить, насколько всё плохо внизу, что Тео готов умереть от удушья, но видит себя. Точнее, конечно, себя, но минутой ранее, когда он спал и, по-видимому… улыбался во сне? На правой щеке лёгкий, но заметный след от подушки, рукав футболки побелел от слюны, волосы торчат в разные стороны, как иголки синего ёжика Соника, а брекеты отражают солнечные блики, и это было бы мило… если бы это был не Лиам и не его фото было сделано несколькими минутами ранее на телефон Тео.       — Ты сфоткал спящего меня? — Лиам поднимает взгляд на растерянного Тео, кажется, не дышащего всё то время, что Лиам пялился на себя в его телефоне.       Наконец Тео отмирает и, схватив телефон с пола, выбегает из комнаты.       Когда спустя полчаса Лиам выходит вниз, мама обеспокоенно спрашивает, всё ли между ним и Тео в порядке, и от неё Лиам узнает, что Рэйкен, словом не обмолвившись, сбежал на улицу и уехал на пикапе, несмотря на ранний час.       Лиаму пришлось ехать в душном школьном автобусе, ежеминутно проверяя телефон и не решаясь собственноручно что-либо написать Тео. Он же не подумал, что Лиам обвинит его в незаконной съёмке? Ну, он же не собирался распространять его фото где-либо? Или собирался? Почему он вообще его фотографировал? Кажется, они оба друг друга неправильно поняли. От отчаяния Лиам чуть не пробивает головой и без того потрёпанное временем, спортсменами и когтистыми оборотнями стекло в автобусе.       Тео нет в школе, и телефон его отключён. Он бы отправился на поиски этого придурка, если бы не утащившая его в кабинет биологии за шкирку миссис Мартин, и так недовольная, несмотря на все сверхъестественные обстоятельства, его прошлогодней посещаемостью.       Урок биологии напоминает о задроте Тео, который знает ответ на любой задаваемый учителем вопрос и который не прочь тем самым принизить умственные способности Лиама, но Данбар всегда отыгрывался на истории.       Он встречается с Мейсоном и Кори только в кафетерии, где лучший друг набрасывается на него, желая рассмотреть получше, каков на самом деле оборотень в брекетах. На самом деле такой же обычный, задолбавшийся подросток, но с вечно цепляющимися за губы железками на зубах. Он даже не вслушивается в болтовню Мейсона, недовольно пялясь на свой обед и чувствуя побочный эффект отсутствия держащего его за руку Тео рядом. Он просит Кори взять его за ладонь и попробовать забрать его боль, но химера лишь недоумённо смотрит на него и говорит, что кроме отсутствия аппетита и полного уныния других дефектов у Данбара не наблюдается. Мейсон обеспокоенно, как мама несколькими часами ранее, смотрит на него и спешит задать волнующий его вопрос, как Лиам срывается с места и бежит наружу. Он точно видел Тео.       Лиам выбегает из школы и, повернув голову в сторону, мчится вслед за фигурой в знакомой кофте и пижамных штанах. Кажется, Тео чует его приближение, поэтому ускоряется, но Лиам не упустит его в этот раз. Он надеется на то, что его чутьё и глаза его не обманули, или бедному парнише не повезёт встретиться спиной к лицу с решительно настроенным Лиамом.       — Какого хрена? — рычит согнувшийся пополам Тео, но в миг подхвативший прыгнувшего ему на спину Лиама под коленками, как бы сильно ему не хотелось в этот момент перекинуть Данбара вперёд на асфальтированную дорожку.       — Где ты был? — Лиам обхватил химеру, как детёныш коалы своего родителя, Тео просто так от него не избавиться.       — Какое тебе дело? — Тео опускает руки в надежде, что Лиам тупо свалиться с него, но терпит неудачу и снова обхватывает под бёдрами, чуть менее активно вертясь из стороны в сторону.       — Точно такое же, какое тебе до спящего меня в твоём телефоне, — кряхтит ему на ухо Лиам, и Тео застывает на месте. — То есть…       — Я уеду.       Подростки, чувствуя исходящую от этих двоих ауру, обходят их стороной, но кто-то довольно смелый смертный снимает развернувшуюся на школьном дворе сцену, так что Скотт узнает о произошедшем прежде, чем челюсть этого чувака познакомится с нечаянно кинутым за пределы поля мячом во время тренировки по лакроссу.       — Заберу документы и уеду, — повторяет Тео.       — Ты фбрендил? — звучно шепелявит Лиам, ожидая услышать очередной поток хохота со стороны Тео, но тот не издаёт и смешка. — Какие документы? Когда Тео Рэйкена стали заботить обыденные подростковые вещи? Хотел бы свалить, даже мимо школы не проехал бы. Так что не валяй дурака, идиот, ты ещё должен извиниться перед мамой за свой утренний выкидон девчонки-подростка.       Тео молчит, но его сердце говорит всё за него ускоренным ритмом в груди.       — Что ты этим хочешь сказать? — пальцы Тео сильнее сжимаются на бёдрах Лиама.       — То, что уже сказал, безмозглый, — Лиам имеет полное право называть Тео, как ему вздумается, ибо он самый что ни на есть придурочный мудозвон. Собрался уехать, ага, так Лиам ему и позволил. — Признаю, эта фотка была действительно милой, но если ещё раз сфоткаешь меня без моего на то ведома, я вскрою тебе глотку этими железками.       — Весь смысл милых фотографий и есть в том, что они делаются без твоего разрешения, — хмыкает Тео, и его сердцебиение успокаивается, и, кажется, Лиам чувствует, как на его губах появилась маленькая улыбка.       — Но столько же отстойных и косорылых может получиться, — ноет на ухо химере Лиам, покрепче ухватившись за его шею.       — Их и без того много, — теперь Тео точно коварно скалится. — Скажи «сыр».       — Что? — и Лиам, испугавшись собственного лица, пойманного фронтальной камерой, откланяется назад и падает с крепкой спины Тео на не менее крепкий и слишком твёрдый для его задницы асфальт. — Мудак.       Тео, довольный своей детсадовской проделкой, вальяжно протягивает руку помощи, и Лиам понимает, что это его шанс для мести. Он хватает его за руку, делает резкий рывок и впечатывается губами в губы Тео на короткое мгновение, за которое успевает подумать, какого целоваться в брекетах с языком, надеясь, что это не так же отстойно, как быть оборотнем с ними, и отстраняется. Лицо Тео, к несчастью, выглядит отвратительно довольным, чем было до этого.       — Может, повторим?       — Только в твоих снах!       — Ну, я уже сплю с тобой в одной кровати, — не будь Лиам ослеплен непонятно чем, связанным определённо не только с наглой рожей Тео, но и его телом, выглядящем отлично даже в мятой пижаме, идеальными волосами, часто перепачканными в шоколаде и машинном масле руками, задротством в биологии и комиксах о Кларке Кенте, он бы врезал ему прямо здесь и сейчас. Кажется, это называется влюблённостью. Или «сотрясением мозга, Лиам, это же, мать твою, Тео Рэйкен», как сказал бы Мейсон. Ой, да что он понимает. Они встречаются с Тео от силы минуты три, а Мейсон уже лезет ему в голову.       — Заткнись, — взывает Лиам и хватает Тео за руку, переплетая их пальцы, — и пошли. Я хочу есть.       — О, попробуй заткнуть меня, как ты сделал это раньше.       — О, я сделаю это, откусив тебе язык.       — Садомазо, значит, хорошо, понял-принял.       — Я съем все оставшиеся батончики, даже запрятанные в твоём бардачке.       — Санта не любит плохих мальчиков, Лиам.