Особенный лис или как до такого можно докатиться

Однажды в далёком и тёмном лесу Сквозь кроны деревьев лучи пробивались. На тёплом и нежном, казалось, ветру Охотник и лис повстречались.

      У этого леса не было названия. Это был самый обыкновенный лес, ничем, казалось бы, не примечательный. Красивый, бесспорно, но ничем особенно не примечательный. Сегодня он был весь залит ярким утренним светом. Не было на памяти ещё такого яркого солнца здесь, глубоко среди деревьев. Японская пихта, тсуга, кипарисы — каждое дерево выглядело как-то по-своему. И каждое имело свой собственный звук, шелест. Дазай хорошо знал эти места. И потому сам был беззвучен, передвигался так тихо и ловко, подобно знакомому шелесту листьев. Кто бы вообще мог его сейчас заметить? Такой увлечённый, внимательный. Видел, верно, всё; замечал каждый порыв сегодня особенно разыгравшегося ветра. Парень был довольно привлекательный на вид, хорошо слаженный. Что бы он тут мог забыть? Да, верно, охапка стрел за спиной и идеально выточенный лук в руках говорили сами за себя.       Невесомо дёрнулся, слегка прищурился. Что-то заметил? Заметил. Ярко-рыжий хвост, такой пышный, приятно освещённый солнцем, большой для обыкновенных лис. Кицунэ. Осаму Дазай являлся опытным охотником за этими мифическими существами. Даже легендами, о них мало кто знал. Они выглядели точно как люди, правда, имели лисьи ушки и хвост. Были чрезвычайно боязливы, но быстры и чутки, потому поймать их было непросто. Однако результат стоил того: за мягкую и шелковистую шёрстку всякие там достопочтенные люди отдавали немало золотишка. Скольких таких перебил охотник, сложно сосчитать. И об этом охотнике тоже ходили легенды. И, получается, сейчас эти самые две легенды встретились вновь.

Бесшумен и ловок бывалый бродяга С намереньем страшным по лесу ходил. Под ивой дремал пушистый бедняга, Он чем-то ловцу не угодил.

      Его заметили? Лис… Нет, лисёнок даже, очевидно дёрнул ухом, чуть высунулся из-за витиеватого ствола высокой ивы, блеснул яркими, голубыми глазами в контраст шёрстке и… Сел обратно. Глупый он, что-ли? Среди кицунэ бывают недоумки? Обычно такие существа срываются с места и чуть ли не летят прочь со всех своих босых ног, оставляя за собой, казалось, только золотистый отблеск. А этот на месте сидит. Сидит и не шелохнётся. То ли действительно глуп, неопытен, молод; то ли слишком самоуверен. В такие места даже взрослые особи не сунуться: знают же, что тут охотников больше всего шастает. Но в любом случае, шанс упускать нельзя. Коль лис настолько ловок, что сумеет увернуться от стрелы, Дазай только проверит его силы, чтобы иметь представления о грядущей погоне. А если просто дурак… Ну, повезло кому-то сегодня. Прицелиться — ели слышен звук натягивающейся тетивы, нетерпеливо ждущей, — отпустить. Простая, незамысловатая, самодельная, но ровная и точная стрела со свистом рассекает воздух. Пролетает метров 45 до цели. Должна попасть в плечо, только бы хвост не запачкала… Чёрт! Несведущий, по всей видимости, лисёнок услышал стрелу в последний момент и чудом сумел увернуться! Ну, очевидно, через секунду-другую надо будет гнаться сломя голову за особенно ярким ёкай. Приготовился уже, натянул новую стрелу, присел перед стартом…

Звук тетивы со свистом немым спускает с цепи стрелу, Воздух взрывает желаньем своим Уничтожить чью-то мечту...

      Да этот лис точно дурак! Встал, вытащил стрелу из ствола ивы, лучезарно улыбнулся, повертел в руках находку. Сразу заметил охотника, как-то задорно вильнул хвостом и почти беззвучно пробежал к тому по веткам деревьев, по дороге так игриво заглядывая на незнакомца, перепрыгивая с ветки на ветку, дёргая большими и мягкими на вид ушами с чёрными кисточками на концах, как-то посмеивался даже. Что ж ему так весело, негоднику этому? Осаму не шелохнётся, сидит в том же положении с луком в руках. Только глаза уверенно следовали за ёкаем. Лис приблизился; не сбавляет скорость, только на лету выхватывает оружие и ветром проносится дальше. Прыгает на японскую сосну в тени позади себя, с такой странной кроной, и только шелковистая шёрстка пышного хвостика переливается на солнце, выглядывает из тени, вздымается от лёгкого ветра.

Промах позорный стрелу настигает, Вонзается в ствол кружевной. Но покушение лиса ничуть не смущает, Он только вопрос на спине ощущает немой.

— Ух ты! Здорово, такие красивые стрелы… Сам делал? — Приятный, задорный голос, ничуть не встревоженный. Вертит в руках резной лук, примеряет стрелу. Издевается он! — Доброго утра, уважаемый! Спрашиваете про стрелы? Гм, да, так и есть, вытачивал сам. — Нет, не так просто провести Осаму. Важно было оставаться невозмутимым. Рыжий глуп, молод, раз всё ещё здесь. А если глуп, значит точно поведётся на такую актёрскую игру. Часто охотнику приходилось обманывать людей, да и не только людей. Он умел хорошо притворяться. Потому спокойно разворачивается с улыбкой на лице, как-то по-доброму, что и сам бы, наверное, поверил, смотрит на существо. На вид чертовски красивый лис. Аккуратные, совсем ещё юные черты лица, большие и ясные голубые глаза, острые белые зубки, составляющие широкую нахальную белоснежную ухмылку… Хотя это сложно назвать нахальной ухмылкой: слишком уж добрые были глаза. Игривые, но добрые. — Вы так веселы, но… Прошу прощения, я Вас чуть не задел! — Садится на колени в молящем жесте о прощении. — Я охочусь на самых обыкновенный лис, я спутал, п-простите… — Первая и далеко не последняя, но такая убедительная ложь. — Я понимаю! Н-ничего страшного, я же жив! — Повёлся! Повёлся, только глянул прямо, да тут же как-то смущённо спрыгнул с ветки, аккуратно подошёл. — Я Чуя Накахара… — Начал было, почему-то залился краской, закрыл лицо руками, как только оказался ближе, занервничал, дёрнулся, опустил руки, сцепил в замочек, покрутил оружие в руках ещё разок. Наверное, охотник показался ему очень уж обаятельным. — Меня зовут Дазай Осаму. Я обыкновенный охотник из городка неподалёку… Вы не подумайте, не от удовольствия на лис охочусь, по принуждению охочусь… Дома у меня, понимаете ли, мать чахоточная лежит, сестра маленькая… — Осаму как-то сжался, прищуриваясь, осторожно наблюдая за реакцией лúса. — Прошу прощения, мне не стоит такое рассказывать…       Чуя немного помолчал, потоптался что-то, ещё немного повертел лук в ладошках, а потом и вовсе залез рукой в карман своей одежды, чем-то напоминающую неприглядную тёмно-синюю хлопковую юкату, связанную только тонким пояском, и достал… Шишку? Обыкновенную шишку достал. И выдаёт: — Дазай, тебе нужна шишка? Она мне очень дорога, она красивая… Но я хочу, чтобы она попала в руки твоей сестры. Она же ведь обрадуется, п-правда? — Вот дурашка. Совсем смущается, протягивает эту шишку несчастную, как-то вздрагивает, но тон голоса был уверенный, только в конце заикнулся. Однако всё ещё сквозь неожиданную неловкость по-лисьи скалится. — Наверное, это всё глупости, да и сам ты меня глупым посчитаешь… Но, может, для твоей сестры эта шишка будет значит не меньше, чем для меня. Вообще, я рад, что ты мне это рассказал… — Всё-таки Чуя не так прост. Интересный лис, очень интересный. — Большое Вам спасибо… — Начал было Дазай, боязливо принимая шишку; намерено боязливо, конечно. Только он собирается вобрать в себя всю очаровательность и ответить фирменной ухмылкой на лисью, его обрывает юношеский голос: — Зови меня просто Чуя. Мне 14 лет, ко мне на «Вы» не обращается никто, я самый младший в нашем округе, за исключением совсем маленьких. — Неприятно ему было это признавать, но даже потому он улыбается. Да хватит зубоскалить! Как будто переиграл охотника и понял гораздо больше, чем он! — Я тебя понял, Чу-чу. — Прозвища неосознанно сближают. Всё-таки Дазай ласково улыбается, смотря прямо на лúса, вбирая в себя всю ту самую обаятельность. — Признаться, такого лúса так близко я вижу впервые… Раньше только мельком видал, да от матери сказки всякие слышал. Ты очень красивый, Чуя. — Внутри Дазай над постепенно краснеющим лисом посмеивается, но в то же время умиляется. Лисы трусливы, в отличие от некоторых. Накахара сильно отличался от сородичей, может, вот почему его сюда одного-то занесло? Он был совершенно другим, был таким любопытным. Девиант? Конор, пшёл вон. Если так, стоит ли сразу его на шёрстку пускать? Есть кое-что гораздо ценнее денег для Осаму. — Будем знакомы. — Да, будем знакомы! С-спасибо, ты тоже очень красивый… — Ну совсем смутился, поубавил в улыбке. Переменчив, однако. Разве лисы настолько чувственны? Обычно они молчаливы, скромны, кротки. Опомнился, вдруг, обернулся оставшиеся стрелы, лежащие поодаль и оставленные там на ходу, уронил лук, присел поднять.

Наивен был лис, задорен и весел, Сверкал голубыми глазами. Краснел, был весьма и весьма интересен, Но всё же пугался местами.

— Хей, что у тебя такое случилось, а, лисёнок Чу-чу? — Дазай садится следом, немного подойдя, протягивает руку, осторожно касаясь, поправляя рыжие волосы, снова мягко улыбаясь; карие глаза так и внушают доверие, да и голос такой тёплый, мягкий, успокаивающий. Попытки переиграть друг друга прекратились, Осаму победил. — Это прозвучит очень странно, Дазай. Я тут подумал, ты мне понравился… Я даже не знаю, как по-другому сказать. Но я ведь тебя ещё не знаю… Мне захотелось что-нибудь для тебя сделать приятное, познакомиться поближе. Меня пол-округа жизни учит, так вот и узнал, что вот как раз если хочется что-то приятное сделать, сблизиться… Значит, нравиться этот кто-то. Так я подумал… — Неожиданно. Может, первое прикосновение так подействовало? Или волосы у него особенные? Не от мира сего это существо, что-то своё у него в голове. Ни люди, ни лисы так не делают. А этот ещё и мал. Да, молод, эксцентричен, чудаковат.

Охотника кто-то актёром прозвал, Имя его ужасало. За ангельским взором ухмылку скрывал, Фантомом легенда звучала...

— Понравился, значит… Ты мне тоже понравился, это абсолютно нормально. — Спокойно, невозмутимо рассуждает охотник своим ласкающим острый лисий слух баритоном, руку убирает. — Что-то приятное, говоришь? — Ухмыляется, — Могу я потрогать твой хвост? Никогда вблизи таких не видел, мягкий… Не подумай, я любопытствую. Можешь мне спокойно отказать. — Резкая, однако просьба. Но, судя по всему, смущённый лис сильно смягчился.       Залился краской, надо же. Сначала мотает головой с каким-то невнятным отказом, сжимается весь, обхватывает хвостик, но потом бормочет, заикаясь, нечто: «Ну т-ты мог бы… Да, можешь, только осторожно…», присаживается лицом к охотнику поближе, оставляя лук и стрелы где-то рядышком, подставляет рыжий хвостик на растерзание ласкам, опустив голубые глазки, руки послушно положив себе на коленки. — Я не заставляю, Чуя. Во всяком случае, плохого ничего не сделаю… — Вопреки сомнениям и невнятному ответу, Дазай ответа не ждал: так или иначе добился бы этого, потому поспешил устроиться поудобнее. Предусмотрительно вытер руки серым платочком от какой-нибудь грязи, чтобы не запачкать шерстку… Демон он, не иначе, даже тут сообразил. Подносит ладошки к кончику хвоста, касается краёв шёрстки, чуть проглаживая. Даже исцарапанные ветками, холодные, костистые руки Осаму выглядят нежнее, милее на фоне такого яркого, мягкого лисьего хвостика. Эти самые руки, окровавленные некогда, вооруженные ножами и стрелами, некогда ласкавшие уже подобных лисичек обжигающе ледяными лезвиями, сейчас удивительно убедительно играют роль заботливых, потёртых от тяжёлого труда, тёплых, родных рук. К слову, на этих самых руках плотно сидят белоснежные (в некоторых местах не очень) бинты до запястий. Пока было вовсе непонятно, что охотник за ними прятал. Шёрстка у кистуне довольно длинная, яркая. По некоторым мнениям такая даже обладает особенными свойствами. Кто-то утверждает, что раны умеет залечивать, кто-то, что светится, и подобная ерунда. Но только на живых лúсах шёрстка свойства проявляет, конечно. И хоть живых Осаму мало касался, но точно знал, что ничего там не светится. И потому также Чуя интересен. Он-то пока живой. Тонкие пальчики зарываются в шерсть поглубже; тщательно, но бережно прочёсывают хвостик, не забыв ни сантиметра. Подбираются ближе к основанию. Нет, Дазай не обращает внимания на зажмурившегося Накахару, не щадит его. Ну как можно таким шансом-то не воспользоваться и не насладиться той самой шёрсткой, доступной только тем самым достопочтенным людям? Он знал, что ёкай это очень приятно. Но чтоб настолько? Не успевают «заботливые» ручки прочесать весь хвостик до самого основания, как слышится громкое: — Мх! — Несдержанное и случайное, протяжное, на выдохе. Чуя подбирает пушистый длинный (теперь даже дрожащий) хвост под себя и обнимает его двумя руками, зарываясь лицом. — В-вот почему не стоило… — бормочет. Вот так открытие! Кицунэ возбуждаются от этого! Бесспорно, Дазай Осаму был первым человеком, раскрывшим такую тайну. Теперь этот Чуя будет виноват не только в собственной смерти. Как удачно. — Ну прости, прости. — Посмеялся охотник. Тихонько подобрался сзади, обойдя; обнял в знак извинений, почесал смущённую головушку. С каких пор ему такое позволительно? Вот и Чуя сидит, гадает, но виду не подаёт. — Не знал, что такое может случиться. — Только шире улыбается. Но улыбка эта сейчас совсем другая. Что-то блеснуло на солнце, что-то серебристое. Лисёнок даже не смотрит на новообретённого знакомого. Тихонько, скромно улыбается сам себе, глядя в землю, мечтательно задумывается, чуть подрагивает. Наверное, уже совсем привык и доверился, только смутился, а ведь прошло меньше часа. Приятное покалывание в животе и нежные тёплые объятия чуткого, заботливого, стройного, симпатичного и харизматичного, манящего охотника были чем-то новым, очень уютным. Были бы.       Лезвие острого кинжала наполовину вонзается в бок бедного кицунэ. Острая, режущая, раздирающая боль пробирает тело, отрезвляя, резко и бестактно выводя из мечтаний. Только часть лезвия блестит, вызывающе, нахально торчит из кровоточащей раны. Перемотанные руки всё также нежно обнимают, правая уже успела вонзить в бледную, тонкую кожу холодное оружие. В ответ на это слышится хриплый вскрик. «Зачем? Неужели я такой дурак?» — наверное, так думает сейчас Чуя, как предположил Осаму. Хотя, он же другой, мало ли, что у него там в голове. Всё произошло так резко, будто бы кто-то облил ледяной поутру водой из лесного ручейка, как когда-то делала с маленьким Накахарой тётушка, если тот не мог никак проснуться. Только гораздо, гораздо холоднее. А потом становится жарко, горячая струйка тёмно-красной крови потекла сначала по животу, затем ниже. Она пропитывает поношенную ткань юкаты, растекается замысловатыми узорами. Очень больно.

Ничуть не смущали умельца грехи, Ужасным прослыть не боялся. Не слышал любые пред смертью мольбы, И в крови чужой купался.

      Кто-то дрожит от ужаса и боли, а кто-то восхищается этой самой кровью. Чуе хватило сил лишь только чтобы поднять обречённые туманно-васильковые глаза, наполненные сейчас слезами. Слезами предательскими, то ли от обиды, то ли от жгучей боли возникшими. Не то озноб ударяет по телу, не то страх: лúса так и колотит, он жадно хватается за рукава чужих лохмотий, стискивая, что есть мочи, пальцы от боли, жмётся к обидчику как к единственному способу согреться. Он хочет бежать, бежать со всех ног от дьявола, его бережно сейчас обнимающего, надменно улыбающегося, но не может и пошевелиться, не способен остановить обильные слёзы, не способен даже дышать нормально: лишь жадно хватает воздух, лёгкие неистово сдавливает. Беззвучный крик вместо слов. Да что там слова, всё его хрупкое, покрасневшее юношеское личико целиком выражает: «Ты прекрасен, ты показался мне таким добрым и тёплым, и так приятны были эти минуты с тобой. И ты жесток, ты жесток потому только, что минуту назад нежно поглаживал по волосам; потому только, что сейчас так тепло меня обнимаешь; потому только, что так прекрасен». Наверное, тогда, в самом начале, кицунэ засмущался и растерял своей уверенности, когда разглядел охотника: все его выразительные черты, мягкий взгляд. Такие существа, выражающие уверенность, заботливость и стойкость, Накахару привлекают. И даже после случившегося кроваво-карие глаза притягивают к себе.

С юной щеки покатилась слеза, Обдавало горячим дыханьем. Время о ласках забыть навсегда, Теперь будут грусть и страданье.

      Кажется, в таком положении, среди густых деревьев, яркого утреннего, безмятежного солнышка, эти двое просидели вечность. Издалека это показалось бы таким милым, показалось бы, что лисёнок и человек нашли общий язык, да так нашли, что жмутся друг к другу, не отпуская. Вот только правда кричала обратное, стоило только приглядеться. На деле же прошло около двух минут, прежде чем лисёнок на прерывистом выдохе потерял сознание. Кровь остановилась сама по себе — ёкай восстанавливаются гораздо быстрее людей, такая рана была не смертельна для них, хотя Накахара наивно полагал от неопытности, что это его последние минуты, как думал Дазай: слишком драматично. Но кто знает, опять же, может, Чуя испытал столько страха и отчаяния не по причине кажущейся ему смерти? Осаму легко подхватил измученное, безвольное тело на руки, бережно поднял, улыбался. Как ребёнка поднял. Хотя, какой из этого лúса взрослый? 14 лет… Одежда на нём совсем испачкалась, как-то измялась вся, съехала, оголяя плечи, ключицы, коленки; как будто нарочно ткань сползала, показывая, насколько беззащитное существо обидел охотник. Как будто мирно спит, если бы не хриплые, прерывистые, тяжёлые выдохи, судорожно вздымающаяся грудь, покрасневшие от слёз в уголках глаза. И лисы всегда приятно пахли, а этот особенно: даже кровь не сбивает стойкого свежего аромата. Запах какой-то цветочный, нежный, но не приторный, свежий. Есть такое странное желание понюхать, наклониться поближе, носом пройтись по волосам, шее. Охотник только иногда поглядывал на лисёнка по дороге, но по-прежнему был бдителен и беззвучен в передвижениях, наверное, уже по привычке. Шаги его сейчас плавнее обычного.

Догонит любого, не пытайся бежать Он силой возьмёт, али хитростью Единый закон: ему не мешать Служи ему правдой и верностью.

      «Странный всё-таки ты лис, Чуя Накахара…» — задумался Осаму. Шёл он около часа. Даже по прошествию такого времени, руки не устали. Лисёнок был совсем лёгкий, ему 14 лет, худенький, совершенно тощий оказался под юкатой, выступали рёбра, конечно руки не устанут; да и лисы сами по себе отличались маленьким весом.       Постепенно солнце поднималось выше, на некоторых деревьях сиреневыми вкраплениями свисала глициния. Самое время ей сейчас цвести. Облака гоняло туда-сюда в небе. Совсем скоро, небось, начнётся сезон дождей, непросто тогда придётся. Ветер поднялся сильный. Прохладный, шумный. Кицунэ на руках закряхтел, сцепил ноги вместе, зажмурил глаза, поджал рыжий хвостик. Вокруг кружили листочки разных деревьев, под ногами шелестела молодая весенняя трава. И ведь верно, верно, что выглядит всё это прекрасно! Мило, нежно, прекрасно! Прекрасно, пока не замечаешь торчащий в теле лúса нож, редкие кровавые капли крови на траве позади с пропитавшейся ткани, пока не слышишь болезненного дыхания, неспокойного даже в бессознательном состоянии. Но охотнику даже это прекрасно. Дойти осталось совсем немного.       Сквозь пелену болезненной бессознательности Чую пробирала дрожь. Думать он был не в силах, шевелиться был не в силах. Но какие-то притуплённые болезненные чувства так и стучались. Бок изнывал от боли: это единственное, что так остро понимал сейчас Накахара. Разве его волнуют оголённые его плечи, да и вообще съехавшая бесстыдным образом одежда (да как она посмела), ухмылка довольного охотника, преуспевшего сегодня? Он боролся с болью. Невнятной сейчас душевной и чрезвычайно острой физической. И только потом он будет гадать, что с ним случится, только потом его будет заботить его внешний вид, только потом он в ужасе будет рассуждать, как это можно было уродиться таким жестоким человеком, как тот, кого он сегодня повстречал, только потом он найдёт время скучать по родному округу мифических кицунэ. Сейчас важно стерпеть боль.

И как интерестно сложилась судьба в оказавшийся ветреным день Горячая кровь ёкай обожгла С довольным охотником скрывшийся в тень.