Знамёна Разрухи

      Маленький стражник упал на залитую лужами мостовую.       — Не надо, пожалуйста! — взмолился мышонок, — я никому ничего не скажу, клянусь!       Его мольбы остались неуслышанными — острие копья вонзилось точно в глотку и грязные серые лужи наполнились алой густой кровью.       Старая ласка облизнул шершавым языком пересохшие губы. Даже в воздухе витает смрад осквернения и крови — не принято добивать молящих, но кому нужны эти никчёмные бесполезные устои?       Саргон вообще отличался от своих сородичей — розовая, покрытая гнойниками и пятнами кожа, полностью лишённая меха, затянутые бельмом слепоты глаза, гнилые жёлтые зубы… и пророческий дар. Язычник, фанатик, почитатель странной веры, от которой шарахались даже местные культисты — Завесы, сквозь которую его слепые глаза зрели больше, чем могли разглядеть другие зрячие. Она приведёт его к успеху, она приведёт его к победе и никто — ни Чёрные Лапы, ни Золотые Плащи, никто не сможет его остановить. Нужно только собрать ключ. И найти нужную дверь…       — Зачем ты его убил?! — взвизгнул кто-то над ухом, — мы должны были его съесть!!!       Странная по меркам своего вида медведица — с волчьими, подобно полной луне глазами; маленькая как бобр; настоящая химера, дёрганная и вечно пытающаяся что-то вынюхать, прозванная ведьмой и пожирательницей за познания в тайных науках, купающаяся в ядах и дымных испарениях, непонятная тварь. Даже ему, видящему больше, чем любой зрячий…       — Кто-то идёт, — фыркнул рядом огромный, больше похожий на медведя своими габаритами волк, шумно втягивая воздух и покачивая покрытой шрамами головой. — Это его дружки. Перебьём их!       Зрящий-сквозь-Вуаль, как прозвали его местные истолкователи оккультных наук, дёрнул головой куда-то в сторону, в такт махнул голой лапой, воздух позади него неспешно рассекал голый хвост. Нужно убедиться в верности действий его союзника, в верности нити судьбы и нужного действия.       — Нет! — ответил чернокнижник, — мы должны переждать. Будет кровь — стражников поднимут на вилы, придут другие усмирить народный гнев; и когда ярость и тщеславие ослепит их, мы ударим им в спину…       — Как падальщики, — Фанг раздражённо сплюнул на мостовую. — Надеюсь, они будут кричать…       — Нам нужно переждать, — заверил его колдун, шагая с выкинутой вперёд лапой.       — Спрятаться!       Бредущий сквозь закоулки с выброшенной вперёд лапой, ласка зрел истину — стражники пришли не к толпе, а за ними — слишком грязно, шумно они действовали. Завеса извивается, как змея, словно насмехаясь над старой лаской; вот только кто ещё из них посмеётся! У него есть хоть и не весь ключ, но его зубец, и этот зубчик прорубит проход через любую щель, любую замочную скважину. Его ничто не удержит.       Поисковая группа оказалась застигнута врасплох внезапным появлением одной из групп, числящихся в розыске. С диким воем кровожадный дикарь, головорез и старший отпрыск вожака волчьего клана бросился на медведя, разрывая и вгрызаясь в вываренные пластины кожаной куртки, обагрившийся кровью мех и мягкую, податливую плоть под ними лезвиями своих топоров. Гвардеец бросился на выручку товарищу в попытке закрыть своим щитом, когда вязкая мутная жижа с поварёшки в лапах медведицы выплеснулась ему на морду, залив глаза; в попытке избавиться от разъедающей шкуру субстанции он поскользнулся и упал на брусчатку. Но когда смог содрать чёртову отраву, в ужасе оцепенел — над ним нависла уродливая ласка с кинжалом в лапе; но вместо того, чтобы изрезать жертву, провёл разрез, от плеча до пояса, через всю свою лишённую меха уродливую грудь. А затем вознёс лапы к голове, хрипя и бурча трясущейся челюстью какие-то профанации и разрез на груди, стал ещё шире, воздух наполнился тяжестью и духотой, послышалось медвежье недовольно урчание и злой волчий рык.       И гвардеец зарыдал кровью; она лилась из раскрывающихся на всей туше, всех конечностях ран, заставляя комья меха липнуть к доспехам через рубаху, литься из пасти, ушей, ноздрей… Задыхаясь от неудержимого потока вязкой, горячей крови пёс едва смог повернуть голову на дикий визг хорька — бросив свой лук, тот попытался бежать в проулок, когда огромный волк, если бы не сутулость, размерами больше похожий на медведя, повалил его на землю и принялся терзать свою несчастную жертву. Не в силах наблюдать эту бойню он отвернул морду в другую сторону… чтобы наблюдать воистину чудовищную картину: лежащий на земле медведь, не в силах дотянуться до своей мучительницы, позеленевший от пропитавшей мех отравы, лишь словно выброшенная на берег рыба хлопал клыкастой пастью, в которую тварь «заботливо» вливала ту самую жижу, ложку за ложкой…       И когда сознание покидало разум истекающего кровью гвардейца, из последних сил смог прохрипеть вытаращившейся на него затянутым бельмом глазами ласке:       — Будьте вы прокляты…       На что его губитель как-то странно, жутко ухмыльнулся рядом гнилых зубов и ответил прежде, чем оборвать жизнь пса, вонзив остриё жезла в глаз:       — Уже… Спасибо за пожелания!       Саргон зашёлся в истерике, изрекая из пасти профанации и проклятья — как падёт власть Эндеров, как сдохнет и так дохлый король на троне, как потечёт рекой кровью и зальёт все стоки Зари, грезя наяву, зрея проходящие перед ним жизнь и смерть…

***

      Мнение у старого волка на счёт его сотоварища всё больше и больше менялось — от равнодушного презрения до раздражительного отвращения. Всё больше и больше головорезу, клятвопреступнику и разбойнику хотелось — вроде как случайно — вогнать лезвие своего топора в эту лысую башку, проломить череп, вырвать глаза, эти затянутые мутной пеленой нехарактерно огромные для ласки глазища; и растоптать их. Всё больше и больше подкатывало к глотке ощущение, что из них двоих слепой не Саргон, а он сам, и что эта старая колдовская морда ведёт его, словно на поводке, словно скотину на убой, для своей некоей «великой цели».       Великая цель… это словосочетание берсеркер ненавидел до краешков шкуры. Отец все уши ему этой великой целью все уши ему прожужжал — что Седогривы «стояли и стоять будут», «Сила стаи!» и вот это вот всё. Пока его младший брат развлекал себя бесчисленными дуэлями и бахвальством звания «лучшего мечника Седогривов», а отец безуспешно годами вёл борьбу среди политиков королевства, Фанг убивал — ради семьи, стаи, брата и отца… а потом это стало лишь поводом вонзить в очередную тушу топор. Репутация горлохвата, кровопускателя и цепного волка Седогривов росла с погружением в кровавый угар, а тактика упрощалась. Это тебе не дуэльное ремесло, здесь проще — вломи тому, кто не нравится, быстрее, чем он успеет это понять и кромсай, пока туша не перестанет дёргаться, стойко держа удары, если те всё же придут в ответ. В конце концов, боль затупляется со временем.       И эта «стая», за которую он проливал кровь, вышвырнула его прочь. Эта боль со временем тоже затупилась.       Не то, чтобы Фанг не предполагал подобное развитие событий или ожидал какой-то другой реакции, но берсеркер предполагал, что не так струны остатков не утопленной в крови души отреагируют, когда он будет убивать собственного отца. Этот исход был неизбежен — всё слабее становился старик, всё меньше старший принц прибегал к решению проблем через насилие, а не интриги и договорённости. Возможно, это бы сочли дуэлью и узурпацией власти по праву сильного — как и было принято у волков, если бы Фанг не ворвался в тронную залу, перебив стражу, а затем и зарубив отца; грязно, кроваво и совсем не по дуэльному кодексу.       Но реакции не последовало, по крайней мере, иной, кроме усталости, кровавой пелены на глазах и боли, спустя столько лет и ран проступившей от клинка собственного отца. Тот умел ранить, старый сукин сын…       Пока ласка трясся над дохлым гвардейцем, волка к стене — с удивительно недюжинной для такой нескладной медведицы силой — прижала Иордана, вперив свои жёлтые глазища в его собственные, такие же жёлтые. Да, эта натуральная ведьма, если судить по куче каких-то непонятных фетишей, действительно могла напугать до мокрых штанов и оставаться загадочно-мудрой… но не ему, такому же дикому обитателю глуши. Вечно мерзко хихикающая, старая карга была прямолинейнее и понятнее, чем этот прокажённый полоумный колдун, хотя могло показаться, что два сапога — пара. Ей он доверял больше, по крайней мере от неё несло знакомой и понятной степью, одиночеством, затворничеством и нетерпимостью к глупцам…       — Он нас погубит, — заявила она, не отрывая взгляд, словно пыталась посмотреть куда-то за них, глубже; или выжечь их своими собственными глазами… — Мы должны съесть его раньше, чем он нас!       Стерев кровь с лезвия о ремень на броне, берсеркер усмехнулся — пусть так и будет. Его папаша тоже так думал, что и привело его к гибели. Пусть старый чернокнижник самонадеянно думает, что старина Фанг ничего не замечает и не понимает, прикинется слепым, чтобы однажды раскрыть старому дураку глаза. Со смертельным исходом для того, конечно же.       Предрассветные лучи полоснули крыши домов и старый волк сощурился, привычный к ночному образу жизни. Шумно втянув воздух ноздрями, берсеркер уловил смрад готовящегося действа — вчера его сраную семейку перебили, а сегодня, почти что прямо сейчас его братца казнят. Срать на эту слепую тварь, если тот заартачится, хотя едва ли — он отправится к эшафоту и будет из толпы наблюдать, ждать появление приговорённого к публичной казни. И когда удивлённый, испуганный, полудохлый щенок умастит свою башку на чурбан, а король, прослывший с недавних пор среди народа как Чёрное Сердце, даст отмашку палачу, он втянет всей грудью воздух и завоет. Завоет, что будет мочи, пока кровь не брызнет из пасти, наполнив тяжестью облака и пока связки не стянутся до лоскутков, с диким визгом ворвётся на плаху, убьёт сначала палача, потом Тейна, а потом и Короля. И всех, кто встанет у него на пути, даже если это будет Саргон и Иордана.       Фанг добьётся своего или сдохнет в попытке это сделать…