После...

Утро... Серое море яростно билось об острые скалы, чайки кружились под бледным небом, громко сообщая о своем недовольстве, пока их крики не затерялись в прохладном бризе. И последние сыновья Феанаро медленно брели вдоль кромки прибоя. Камни - мелкий плитняк - разъезжались под ногами, двое нолдор наконец молча пришли к совместному решению остановиться. Взобравшись на скальный уступ с видом на холодное море, они положили на землю два сильмарилля, пылающих белым пламенем. Рыжие, как огонь, волосы, взметнутые внезапным порывом ветра, хлестнули Нельяфинвэ по лицу, когда он опустился на камень. Освободившись от боли, причиняемой сияющим алмазом, он с горечью произнес: - Наконец-то... Мы на берегу моря, и перед нами два сильмарилля... И Клятва нашего отца наконец исполнена. - Губы Маэдроса слабо приподнимались в подобии улыбки, но ее свет не отражался в глазах... - Они прекрасны, Макалаурэ. Я рад, что мы их вернули, даже если они нас сожгут. Это стоило всего сделанного... - Но отсутствие убежденности в собственном голосе почти заставило Маэдроса вздрогнуть. Он заколебался, на мгновение прикрыв глаза, словно в молитве: "Брат... А стоило ли оно того?" Маглор вздохнул, устраиваясь поудобнее на каменном сидении. - Мы бросили вызов Валар. Трижды мы убивали наших родичей. Мы оставили Финдекано и воинов нашего дяди – верных наших друзей - позади. Мы убивали невинных женщин и детей во имя Клятвы, которую возглашали, не подумав, Клятвы, данной из чистой прихоти. Для Маэдроса эти слова прозвучали как пощечина, как давно необходимый призыв проснуться. Он не ожидал, что его брат будет так жестоко прямолинеен - это было не в его правилах. И все же слова были честными... А еще была кровь на ладони... из гаваней Сириона? - Но, - продолжал Маглор, - вот мы стоим под серым небом - исполнители Клятвы, хранители чести. Последние сыновья Феанаро. Путь, который определял нашу жизнь, завершен. И Сильмарилли: сияющие, ослепляющие наши бессонные глаза светом тысячи солнц! Они сверкают как океанские волны, как звезды над головой в вечернее время. Сияние двух Древ и жизнь Арды хранят их мерцающие грани... Маэдрос почувствовал, как его лицо расплылось в настоящей улыбке, усталой, но настоящей. Брат был прав: эти камни, заключающие в себе судьбу Арды, стоили пролитой крови, не так ли? - Но все совершенное того стоило, Кано, да? - Нет. Маглор снова вздохнул и покачал головой. - Нельо, я уже говорил тебе, как опасно слишком доверяться речам поэта. Он исказит смысл как угодно, чтобы соответствовало тому, что он хочет тебе показать. Хмурясь и отворачиваясь, Маэдрос отодвинулся так, что его пальцы почти коснулись сильмарилля: так тяжело завоеванного, такого прекрасного, священного и... смертоносного. Слишком чистый и безупречный, чтобы кто-то вроде него мог им владеть, настолько совершенный, что обжигал плоть нолдо волнами нестерпимого жара, когда тот прикасался к камню. -Эти мои руки в крови, - тихо сказал Старший. - Столько смертей, столько гнева, вины и мщения - из-за чего?! Эти руки отнимали так много и отдавали так мало. Кто я?.. Убийца родичей и грешник, зря растративший отпущенное мне время, слепой в своем гневе глупец, который не заслуживает жизни. - Он выплюнул эти слова с неистовым удовлетворением, и они сорвались с губ в самоубийственной радости от того, что он наконец-то свободен. - Не смей говорить так, - яростно повернулся к нему Маглор. - Каждый эрухино, который ходит по этой земле, творит как тьму, так и красоту. Нам дано право выбирать, и этот выбор определяет нашу суть. Ты зря тратишь отпущенное время, если позволяешь теням в своей душе одолеть твой свет, брат. - И какой свет я дал миру, Кано? Все, что я сделал, либо эгоистично, либо невыразимо жестоко, во имя нашего отца и Клятвы. - Это неправда. Ты отдал корону Нолофинве. Четыреста лет защищал границу. Ты организовал Союз, повел наши армии против Моргота! Ты спас множество жизней! - А еще больше отнял! Все мои деяния пропитаны кровью как слуг Врага, так и детей эльфийского рода. Не то чтобы я сожалел о первом, - добавил он, - но я вовсе не творец... как ты. Я - разрушитель, превращающий хорошее в плохое. Воистину, проклятие не поразило тебя столь сильно - твои песни так же сладкозвучны сейчас, в самом конце, как и прежде, когда всё начиналось... так красиво и гордо. Тогда как все, что бы ни начал я, заканчивалось злом. Нирнаэф Арноэдиад обернулась величайшим поражением нолдор, Кано, - безжалостно сказал Маэдрос, проводя рукой по глазам. - Наши войска были рассеяны и разбиты Морготом Бауглиром. И... Финдекано был убит, - прошептал он с горечью. - Если бы я не задержался по глупости на предательском Совете, возможно, мы бы успели... - Это поражение случилось по вине предателей, ты не виноват в произошедшем. Твой план был хорош, Нельо. Мы могли одержать победу, если бы все наши войска остались верны нам. - Маглор смотрел на брата, чуть склонив голову набок. - А "эти руки", брат? Может, стоит напомнить, что у тебя есть только одна? Если ты пытаешься быть поэтичным, по крайней мере, это уточнение имеет смысл. Маэдрос знал, что брат просто пытается направить беседу в более легкое русло, но замечание все равно задело его. Прошла целая жизнь с тех пор, как он покинул Тангородрим, и все же никак не удавалось избавиться от случайных уколов боли и смущения из-за обрубка. Он неловко пошевелился и спрятал правую руку в складках плаща. - Прости, - тихо выговорил Маглор. - Я не хотел тебя обидеть. - Все в порядке, - сухо ответил Маэдрос. – Но поэзию мне придется оставить тебе. Ты - творец, я - убийца. Лучше придерживаться наших привычных ролей. - Он снова пошевелил правой рукой, отводя взгляд от теперь уже открытого обрубка. - Я тоже убийца, Нельо. - По крайней мере, ты убивал без охоты. И раскаивался. - Ты тоже... - скептически заметил Маглор. Маэдрос только хмыкнул. Волны безнадежно бились о скалы, швыряя в воздух соленые брызги холодной измороси, а чайки жалобно кричали, оплакивая всех погибших... Майтимо вздрогнул. Серое море казалось слишком уж неприветливым сегодня, холодным, безжизненным, несмотря на его мерцающую поверхность... И внезапно Маэдросу остро захотелось ощутить что-то иное, кроме этой грозной, неумолимой беспристрастности, глядевшей на него из серой бурлящей воды и обломков серого камня. - Может не стоит вечно говорить обо всей этой боли и тьме... Кано, братишка, споешь для меня? Маэдрос закрыл глаза, наслаждаясь ощущением прохладного океанского бриза на разгоряченной коже. Он представил себе, как Маглор достает свою лютню, его пальцы начинают легонько танцевать по струнам, а Менестрель, слегка улыбаясь, говорит: - Это Баллада о Майтимо и Макалаурэ, старших сыновьях Феанаро. Их история длинна и печальна, но заканчивается хорошо... А потом он начинает петь, и его нежный голос поднимается и падает, умело вплетаясь в тихую музыку... - Мне не хочется петь, Майтимо, - когда Маглор наконец ответил, его голос прозвучал мягко и виновато. ...А сам он казался таким маленьким и уязвимым - поэт, окончательно сокрушенный отсутствием прекрасного в окружающей его суровой реальности. А слова оказались душераздирающими - простая фраза - и все же Маэдрос никогда не слышал, чтобы его брат говорил такое раньше. Ответ, поведавший не о настроении, а об эпохе, неумолимо наступавшей иной эпохе, в которой величайший певец Маглор больше не будет петь. Раздавленный. Сломленный. Маэдрос, с трудом сглотнув, подавил вспышку гнева, которая последовала за первоначальной волной жалости. Почему даже сейчас, в конце всего, он обязан был быть сильным? Почему Маглор не может хоть раз утешить его? Стиснув зубы, Старший заставил замолчать эгоистичный голос и крепко обнял младшего брата. - Все хорошо, Макалаурэ. Все хорошо, мой маленький Кано, - печально пробормотал он в мягкие волосы Маглора. И почувствовал, как плечи брата сотрясаются от рыданий. Стиснул младшего братишку покрепче, для себя не желая ничего, кроме как исчезнуть, не видеть, не чувствовать... Но тоска не проходила, и внезапно он понял, что в душе не будет больше ничего, кроме оцепенения и боли. Никогда. Мрачное небо и бледная пелена облаков над ревущим морем напомнили Маэдросу об Альквалондэ, его самом первом настоящем преступлении и начале безумия. Воспоминания, неистовая боль и сожаление обо всем, что случилось до и после этого, разрастались внутри все сильнее - до тех пор, пока Маэдросу не захотелось броситься с отвесных скал в кипящий водоворот внизу. Он мог бы... Но Маглор заслуживает лучшего. - Брат... - Голос прозвучал неуверенно, слабо, но теперь он, наконец, знал, что нужно делать. Даже если для того, чтобы сказать об этом Маглору, потребуется много сил... А он не знал, остались ли они у него. - Я собираюсь покончить с этим. Я... Понимаешь, теперь я знаю, что делать, чтобы все стало правильно. Чтобы обрести искупление. Думаю, это единственный путь, который мне остался, в конце концов. Маглор поднял заплаканное лицо. – Но ты же вернешься, Нельо? Я думаю, что останусь здесь, у моря. Ты когда-нибудь вернешься, и мы встретимся здесь?.. Маэдросу так захотелось ободряюще улыбнуться брату, пусть даже слабо и печально, но внезапно он понял, что не способен на это. Мышцы лица словно онемели, он слишком устал, чтобы улыбаться или плакать. Это было забавно - он думал, что выше эмоций настолько сильных... но все сожаление и печаль о веках низвержения во тьму наконец вырвались на поверхность и скатились по щеке единственной слезой. - Я так не думаю, Кано, - выдавил он еле слышно. - Я не думаю, что вернусь из этого путешествия. Маглор медленно кивнул. - Я буду скучать по тебе, Майтимо. Мне жаль, что все так вышло, - его глаза потемнели от боли и тяжести осознания, но, к его чести, Маглор понял брата настолько, чтобы отпустить его. Он встал и взял Маэдроса за руку. - Майтимо... - Да, Макалаурэ? - Ауре энтулува, брат. Ты уверен, что хочешь именно этого? - Да. Маглор наклонился и поднял оба сильмарилля, поморщившись от вернувшейся боли. Он легко опустил один из них в ладонь брата. Все еще не в силах улыбнуться, Маэдрос сжал камень в кулаке, несмотря на жжение, и поцеловал Менестреля в лоб. Потом положил руку на плечо Маглора, вглядываясь в глаза брата сквозь пелену боли. - С тобой все будет в порядке. - Это был не вопрос, а утверждение. Маглор был певцом и музыкантом, но в то же время воином. А еще Феанарионом, слишком своевольным и упрямым, чтобы когда-либо потерпеть поражение. Он слабо улыбнулся Маэдросу. - Думаю, да, Руссандол, - сказал он. - Я найду собственный способ искупления... если смогу. Маэдрос повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. - Пообещай мне одну вещь, Макалаурэ. Не переставай петь. Пожалуйста. Если голос Маглора, величайшего певца Амана и Белерианда умолкнет, это будет потерей для всей Арды. Маглор стал серьезен, на его лице не мелькнуло и тени легкомыслия. Он выхватил свой меч, поднял к небу в мрачном приветствии - и тот засиял холодным, резким блеском зимнего утра, когда голос Певца насмешливо зазвенел в воздухе. - Я клянусь именем Создателя Эру, Клятвой, которую невозможно нарушить, что я никогда не позволю моей музыке умереть, не позволю ей стать холодной и бесстрастной. Клянусь именами Манве, Варды и священной горы Таниквэтиль, призывая их в свидетели, что я буду стремиться к красоте и силе музыки, подобной красоте и силе Айнулиндалэ! Если я откажусь от Клятвы, пусть Вековечная Тьма... - Ты не должен шутить такими вещами, - прохрипел Маэдрос, побелев. Маглор медленно вложил меч в ножны. - Прошу прощения, Нельо, - безучастно выговорил он. - Это действительно дурной тон. Он никогда раньше не позволял себе таких безумных выходок. Рыжее пламя полыхнуло на ветру - Маэдрос вскинул подбородок. - Действительно. Возможно, в царстве холода, которое тебя ждет, ты сумеешь отыскать что-то смешное... Но вот взгляд его смягчился. - Mára Mesta, Кано, мой младший братишка. Пусть твоя жизнь течет, как тебе хочется... и сколько тебе захочется. Затем он отвернулся и с сильмариллем в руке зашагал прочь, больше не оглядываясь. Маглор долго сидел на берегу в глубоком раздумье, застыв в каменной неподвижности после ухода брата, а его разум, туманящийся от невыносимой боли, тем не менее, очень тщательно просчитывал возможные пути. А Маэдрос положил Сильмариль в карман, подозвал коня и в отчаянной спешке понесся к месту, которое видел много лет назад: огненная пасть, одна из великих пропастей мира, уводящая во чрево земли, в яростное кипение магмы. Он мало размышлял о том, что намерен совершить, ни в голове, ни в сердце больше не кипели страсти. Поэтому, когда Майтимо отпустил коня и осторожно подошел к самому краю пустоты, в душе не пробудилось ни волнения, ни гнева. Порыв горячего, зловонного дыхания вырвался из трещины, обдал запахом расплавленного железа, резким и удушливым, хорошо знакомым Маэдросу по кузницам его отца. Обжигающий ветер снизу бросал волосы в лицо и наполнял ноздри горящей пылью, шуршал одеждой. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, впитывая едкий дым. Ощущение было такое, словно его треплет жестокая лихорадка, но все же Маэдрос не чувствовал себя больным. Его разум плавился и туманился, жар исказил зрение, сделав камни вокруг бледными дрожащими отражениями в воде, будто в фонтанах Тириона... Он все еще слышал, как море стонет и кричит в отдалении, разбиваясь о камни, приоткрывая таинственные глубины... Мир на мгновение закружился, и Маэдрос едва не рухнул вниз. Он прижал ладонь ко лбу и опустился на колени, расстегивая ремень. Его взгляд на мгновение упал на меч - леворучный меч, который сделал Куруфин, чтобы брат мог носить его на правом бедре. Затем Майтимо вынул клинок из ножен, взвесил в руке... И вдруг во внезапном порыве бросил меч в пропасть, сам не зная зачем. Клинок вращался и сверкал, падая, рассекая дым, а кроваво-красный блеск лезвия становился все ярче, прежде чем навсегда исчезнуть в глубине. Маэдрос вонзил пальцы левой руки в рыхлый сланец, пытаясь удержаться, когда у него вновь закружилась голова - показалось, земля сама накренилась под ним. Майтимо сделал еще один глубокий вдох, наполнил легкие густым, вонючим воздухом, выдыхаемым бездной. Стиснув зубы, он заставил себя подняться... и снова встал, покачиваясь, на краю пропасти. Когда дым немного рассеялся, подземный свет пронзил серый воздух, ослепив Маэдроса яркой вспышкой и новой волной жара, принесенной порывом ветра. Кровь земли, пламя жизни, неистовое и нежное, страстное и равнодушное... Маэдрос взял Сильмарилль в руку, всмотрелся в беспорочный блеск - и красота камня для Феанариона уменьшилась рядом с неумолимым пламенем магмы... и теплым, манящим сиянием конца... И он позволил священному камню, сделанному его отцом – драгоценности, за которую заплачено океаном крови - выскользнуть из пальцев... И сильмарилль переливался, падая, сверкал красным, пока его не поглотил дым, и Маэдрос не перестал его видеть. - Auta i lómë, - улыбнулся Майтимо. Затем он шагнул вперед, в никуда. И упал.