Затмение Сириуса

Каменная шкура под пальцами шелушится коростой, оставляет на коже сырой, проеденный солью след. Словно мертвый камень пытается прорасти в него, проникнуть, заразить собой и сделать неотъемлемой частью Азкабана. Навсегда! Крики чаек как предсмертные вопли, режут мягкие барабанные перепонки серебром своих бессмысленных стенаний, колют в затылке чувством неуместной вины. Но он ни в чем не виноват. Важно! Важно это помнить. Помнить несмотря на окружающий, статичный, законсервированный в клетке камеры ад. И ветер вползает в распятое решеткой окно, как остывший мертвец. Шепчет, стонет, сыро вылизывает невидимым, змеиным языком босые пяты. Сириус привык. Сириусу давно нет дела до нарочитых лишений одиночной камеры. Он врос в нее костистым, выбеленным стволом почти иссохшей смоковницы. Впился пальцами корнями, влип кожей-корой. Все еще живой. Все еще вменяемый, хотя министерские шавки каждый раз удивлённо вскидывают брови, на пожелтевших, пергаментных лбах, не обнаружив его пускающим слюни безмозглым куском дубленого мяса. Он застрял в бесконечном цикле повторений. День-ночь. Холод-боль. Пустота. Цикличные, дублирующие друг друга изменения физической формы. Истерзанная душа, мечущаяся между человеком и псиной шкурой, никак не способная решить, что ей дороже. Что ей ближе. Что ей нужнее. Больше по нутру. Собачий вой, раздирающий глотку, или упрямое молчание, человеческое молчание, человеческие же попытки не забыть самого себя. Напротив двери зависает укутанный в саван, подвешенный на невидимых марионеточных нитях ужас. Его присутствие стучит в затылок ледяным маятником. Барабанит в висок острыми наконечниками каменных стрел. Он там. Там! Именно его, личный, непонятный и неназываемый. До постыдного персональный. Почти интимный. Как посмертная маска, выражение которой уже не исправить и не изменить. Страшно признавать это, но Сириус давно научился его предчувствовать, предвосхищать. Из сотен. Тысяч. Из улья безликой монохромной армады, он безошибочно выделяет его. Одного такого недоразвитого, надломленного. Единственного. Дементор скребет по двери трупными пальцами, перед тем как открыть. Черные когти вышкуривают курчавую стрижку с тяжёлого, скрипучего полотна. Словно просится впустить себя. Предупреждает. Приветствует. Потом вплывает под визг петель-плакальщиц. С них вечно осыпается короста кровавой ржавчины, пятнами бурого железа расплывается на сырому полу. Дементор торжественно, неторопливо плывет в рассоле холодного воздуха, задевая рваным краем своего балахона пол. И смотрит. Смотрит безглазо и пристально. Не видя его. Не поднимая своего облепившего лицо капюшона, смотрит на узника. Как и тысячи раз до этого. Затмение Сириуса. Планетарные орбиты скрипят и кренятся. Эклиптика удушающей петлей через весь небосвод, в разинутую пасть сингулярности. В распростертые объятия бездны. Гравитационные колодцы поглощают остатки звездного света. Он безумен. Он все-таки сошёл здесь с ума. Это уже даже не страх. Смятение. Сириус пытается встать, гордый, цепляясь за щербатую кладку обледеневшей стены. Хочет встретить ужас лицом к лицу. Не распластанной на розовом брюхе побитой, скулящей собакой. Движение стряхивает остатки тепла. На такой высоте холод властвует с приходом стражников или без них. Нет почти никакой разницы. Ветер объял своей утробой серый монолит крепости, смывая непрерывным течением воздуха любые крохи живого тепла. Сириус понятия не имеет, как до сих пор тут выживает. Как еще способен мыслить, осознавать себя. Хотя нет… имеет. Дементор подплывает ближе, протягивает узкую, костлявую длань. Пальцы — паучьи лапки. Тонкие, резные кости, бусины узловатых суставов. Когда они шевелятся, в сизых, опутанных жилами костяшках, что-то сухо пощелкивает, хрустит истлевшим хитином жучьих крылышек, на мгновение, прорываясь сквозь рокочущий шум гривастых, нептуновых волн у подножья тюрьмы. Мертвая рука тянется к узнику, перехватывает под грудь, с нечеловеческой силой перенимая на себя вес долговязого, иссушенного лишениями тела. Приподнимает. Поддерживает. Обжигая кожу азотистым холодом соприкосновения. Прожигая нервные окончания огненными вспышками узнавания. Оно сидит где-то глубоко внутри, в самых темных и древних уголках сознания. В мясе, в костях. Глубоко-глубоко. Ворочается там тысячью лоснящихся хтонических спин, армией монстров, уложенных спать на века. Их нельзя будить. Их нельзя называть. В их огромные, голодные, янтарные глаза нельзя засматриваться. Сириус стонет. Стоит босыми, покрытыми каменной пылью ногами на свалявшихся, серых одеялах. Шерстяных. Старых. Просоленных комков становится все больше. С каждым холодным днем они разрастаются как уродливая грибница. Приползают к нему во сне, и укутывают, укрывают, словно пытаются заживо похоронить. Откуда-то Сириус это помнит. Откуда? Зачем? Каменный мешок дышит морским, северным бризом. Вечно больной, почти мертвый туберкулезный призрак, распятый на стенах из без конца и края крошащейся, древней кладки. Одиночная камера почти трепещет на непрерывном ветру. Раздувается чешуйчатой шкурой неровной каменной язвы. Вибрирует под ногами, под прилипшей к стене спиной. Сириус не замечает, когда его собственная рука успела лечь на запястье живого мертвеца. Просто она там оказывается. Примерзает живым теплом к мертвой шкуре. Он сжимает сухую, холодную кожу, на ощупь чувствуя, как ходят под тонким покровом прутики-кости, как там пульсирует какая-то извращенная, нереальная мертвая жизнь. В горле морским ежом — ком. Его не проглотить, ни выплюнуть. Стылые, стальные лезвия полосуют гортань изнутри. Он не способен выдавить из немо открывшегося рта ни единого звука. Сюрреалистическое ожидание чего-то. Почти осознанная жажда. Потребность. Взгляд из-под угольного саванна режет зазубренным, мясницким ножом. Он тоже чего-то ждет, требует. Почти умоляет в ответ. Второй рукой Сириус тянется к капюшону. Огрубевшая, шероховатая кожа елозит по гладкому, совсем не похожему на ткань материалу. Он как рыбья шкура, лишенная чешуи. Сохнущая на камнях медузья клякса. Холодная, почти что склизкая, неосознанно отвратительная. Под покровом острые, сухие черты, проступают камнем под куском сырой, содранной с кого-то плоти. Впадины вместо глаз. Едва обозначенный нос. Рот приоткрывается, обтянутый складками мортильи, и пальцы Сириуса помимо воли заползают в него, цепляя там край черной простыни, тянут вверх, распуская разрыв на ошметки шевелящейся тьмы. Из-под савана вышелушивается синюшная белизна. Голубой, полупрозрачный фарфор, под которым сетка вен и холодная, выточенная твердость костей. Тонкие губы утопленника, сжимаются в горизонтальную, идеально ровную линию, едва содранный капюшон обнажает их. Нос лишь намечен, с тонкими ноздрями по обе стороны от острого кончика, загнутого вниз. И шрамы вместо глаз. Наслоенные друг на друга. Перепутанные. Глазницы опоясаны рытвинами. Слепы. Их выскребли, выхолостили когда-то очень давно. Кожа заросла, пряча дыры бесцветными складками сросшихся век. Но он смотрит, так пристально и преданно, смотрит под пальцами Сириуса. Смотрит, даже когда он дрожащими подушечками прикасается к глазницам, вдавленным внутрь черепа. Смотрит, пока маг изучает лицо своего тюремщика на ощупь, чувствуя зарождающееся в груди тепло, и окружающий их, могильный холод. Саван спадает на плечи. Черный дым волос вспыхивает потусторонним костром. Плывут к потолку извивистые петли и кольца невесомой мглы, шевелятся, перепутываются друг с другом как змеи. Можно забыть на несколько тягучих вдохов, где они. Можно поверить, что вокруг затонувший корабль, а напротив — беспокойный морской дух. И ледяная вода заменяет им кровь, целует запястья и ступни, нашептывает старые сказки о покое и справедливости. Сириус уже видел это. Воспоминание где-то в самом темном закутке измученного сознания вспыхивает зажжённой спичкой и гаснет, оставив один на один со слепым ликом совершенно беззащитного, дрожащего, предвкушающего. Ледяная рука ползет по разлинованной монохромными полосками ткани, пересекает вертикальные, холодные единицы резными флейтами удлиненных фаланг. Меандровой защитой льнет к напряженному боку. Свалявшиеся волосы бурой гривой занавешивают взгляд. Сириус от них отмахивается. Потом возвращает ладонь на высокую, холодную шею. Идеальная точность линий. В прорехе савана ключицы — как рукояти ножей. Прикасаться к нему страшно. А не прикасаться больше не возможно. Нечего даже думать. Думать, на самом деле, уже давно незачем. — Как тебя зовут? Кто ты? — В стотысячный раз повторяет Сириус, не помня, что уже спрашивал. Не помня, что ему уже отвечали. «Никто» — коротким всплеском чужого прикосновения к разуму. Бережно и осторожно. Почти так же, как он сам выглаживает кончиками пальцев слепые глазницы, словно глупый ребенок стремится стереть с чьей-то кожи застарелые отметины давно выветрившейся боли. Тонкогубый рот придвигается ближе. В сырой келье становится еще темней. Свет уходит из мира, оставляя непроглядную, шуршащую мглу, в которой саван дементора льнет к ногам, ластится, шелестит на несуществующем ветру. Поцелуй, как пытка. Из губ в губы льётся молочно-белый, жемчужный свет. Вытекает из Сириуса, призрачным обещанием убить, щенячий готовностью умереть. Сквозь разомкнутые зубы. По влажному, теплому языку. Пока пальцы из оледеневшего стекла ползают по его ребрам, комкают тюремную робу. Гладят, успокаивают. Тоже что-то такое свое, нечитаемое обещают. В этот раз все не так. В этот раз он не останавливается. А Сириус не пытается отстраниться. В какой-то момент захлебывается пониманием происходящего, цепляется за твёрдые плечи дементора. Поздно. Светящийся комок отрывается от груди, выплавляется из сердца, распутывая ленты жизни, аорты-артерии изнутри, обрывает все привязи, телесные путы, торжественно выплывает из просвечивающей насквозь гортани. Маленькая, бескрылая птица, роняющая снег ломкого оперения. Ее слизывает длинный, лиловый язык. Холодным острым кончиком по еще тёплым губам. Тело Сириуса дергается, конвульсивно сучит ногами оседает на скомканную постель, увлекая на привязи чудовище. Мортилья полощется развернутым флагом Смерти над ними укрывает обе фигуры, прячет от скудных, выгоревших лучей больного, северного солнца. Пальцы-пауки блуждают по костистой, растерявшей все мясо груди. Истощенной, ребристой, все еще живой. Простукивают запертое внутри упрямое сердце. Бессмысленно качающее кровь по телу, в котором больше нет души. Алебастровый, женственный профиль склоняется так низко. Темные, нитевидные губы кривятся в невеселой ухмылке. Целуют. В который раз. Бессмысленно. Не нужно. Не так! Ледяное лицо трется о живую кожу. Лоб молчаливо вжимается в покрытый свалявшимися кудрями лоб. Дым вместо волос клубится вокруг, нервно перетекая прядями в вихри и смерчи ожившей тьмы. Разинув, вдруг оказавшуюся широкой и почти бездонной пасть, дементор отвечает Сириусу нежностью на прочувствованную уже нежность. Узловатые, тонкие пальцы утопленника заползают в неподвижный рот, раскрывают его, удерживают так, пока светящийся сгусток души не возвращается на свое законное место, проталкивается сквозь ребристую гортань, врастает где-то под сердцем, неся с собой куда больше, чем следовало. Куда больше, чем он мог себе позволить отдать. Кусочек его самого, оторванный с мясом, вплетенный в человеческую душу без спроса. Мортилья безжалостно заползает на лицо, прячет его, занавешивая взгляд черно-белой пеленой. Больше нет мягких красок изможденного мужского лица, сизых подпалин на заросших старой щетиной щеках, несмелой краски его еще влажных губ. Ничего этого нет. Монохромный оттиск знакомого, такого особенного лица на его изрезанных веках. Сегодня ночью он видел у двери этой камеры одного из братьев. Сегодня с утра он впервые узнал, что может поглощать не только чужое счастье, но, если нужно защитить счастье свое, и себе подобных. Может раздирать их на сочащиеся мраком куски савана, обрывки плоти, выпивать до дна. Без жалости. Без сожаления. Сегодня в обед, он принёс пленнику то, что напомнит ему о внешнем мире. Напомнит о том, кто он. Память людей такая мягкая и податливая. Он все еще не научился её как следует беречь. Может именно поэтому отдал вместе с накопленной силой все, что осталось от него самого, прошлого, смертного, до перерождения. Воспоминания эти придут к пленнику далеко не сразу. Ужасные, болезненные, сводящие с ума, но тем и бесценные, что последние. Его последний подарок. Прощальный поцелуй, который навсегда останется с ним. До самой смерти. И еще немного дольше. Сириус очнулся укрытым до самого носа. Рядом, прям на полу лежит газета, и жёлтое, непозволительно яркое в окружающем бесцветии, яблоко. Словно египетское солнце, укатившееся от великого скарабея слишком, слишком далеко.