Остров вечной молодости

Сегодня утром меня сбила машина. Последнее, что я сказал ему: тебя никто не держит, уходи.

Чуя Накахара

***

Этой ночью мне приснилось, что меня сбила машина. Все было словно в тумане. Скрип шин, женский крик, звон металла, хруст ломающихся костей. Машину я разглядел, а вот водителя не очень. Кажется, это был мужчина средних лет. Покрытый недельной щетиной, с ужасно уставшим видом. На нем была кепи с серым козырьком, красная футболка и кожаная куртка, словно у байкера на пенсии. Не слишком много деталей для того, кто якобы не успел ничего разглядеть? Сбил меня черный Вранглер. И не столь страшно было умирать во сне, сколько обидно за брошенные необдуманно слова.

***

Проснувшись поутру в мягкой кровати, я увидел его. Он сидел напротив, облаченный в черный свитер и черные узкие джинсы. Маленькая серебряная сережка покачивалась в его правом ухе, волосы были растрепаны из-за распахнутых настежь окон, а на губах застыла полуулыбка. В руках он держал стакан, судя по аромату, заполнившему всю спальню, кофе. Несмотря на губы, растянутые в улыбке, его глаза оставались холодны. Мне подумалось, что, вероятно, из-за той ссоры накануне, когда он в очередной раз увидел ребенка Накаджимы и его супруги. Он всегда менялся в лице, когда видел детей, либо нормальные гетеросексуальные пары. — Мне приснился дурной сон, — охрипшим ото сна голосом сказал я, приподнявшись на локтях. Осаму вновь сдержанно улыбнулся. Взяв стакан в левую руку, правую он расположил на низком подоконнике и подпер ей голову. Ветер взъерошил его кучерявые локоны, в комнату ворвался морской бриз. Я смотрел на него не моргая. Его красота всегда завораживала меня. Впервые я испытывал к нему привязанность, когда мне стукнуло семь. В десять лет я пожелал стать ему лучшим другом. В двенадцать мне хотелось, чтобы все его внимание было только моим. В восемнадцать я понял, что люблю его. В двадцать лет я сделал его своим. — И что же тебе снилось, Чуя Накахара? — спросил он, глядя куда-то вдаль. Я приподнялся, взбил подушку и положил ее за спину. На подоконнике слабо шелестели листья фатсии. Красная ручка, небрежно брошенная на тетрадь, покатилась с одного конца подоконника на другой. Осаму не обратил на нее внимания, я же проследил за ней глазами и вскоре забыл. В комнате было уютно. Окно было широкое и низко расположено, потому солнечные лучи без препятствий проникали в спальню. Было тепло и уютно. Особенно под сероватым пледом, о который терлись мои босые ноги. — Я наговорил тебе лишнего, а потом меня сбила машина. Осаму перестал улыбаться и посмотрел на меня. Было что-то странное в его взгляде, чужое, непривычное, я забеспокоился. — Что именно ты мне наговорил? — спросил он. Я открыл рот, но слова застряли в горле. Он был так красив этим утром. Клянусь, что мог почувствовать, как летний ветер ласкает его бледное лицо. Как приподнимает каштановые локоны, как касается его кожи, ресниц, теплых губ… — Чуя? — Ты хотел детей, — признался я. — И мы поругались. В последнее время эта тема стала для нас запретной. Не знаю, почему признался ему. Почему сказал об этом вслух. Он всем кажется сильным, но только я знаю, как он раним. Как одно небрежно брошенное слово может разбить его душу. Осаму часто говорит, что я чрезмерно опекаю его. Порой я и сам на себя злюсь. Иногда я пытаюсь вспомнить, кто первым в кого влюбился. Да и имеет ли это значение? Когда ты подросток, чувствуешь себя Суперменом. Думаешь, что нет на свете препятствия, которое не сумел бы преодолеть. Но все проходит слишком быстро. Проблемы являют себя одна за другой. Думал ли пятнадцатилетний я, что когда-нибудь Осаму надумает бросить меня из-за давления со стороны? Со стороны друзей, родственников, простых прохожих. Думал ли я, как сильно он изменится под их влиянием? Как уйдет в себя, как будет стесняться прилюдно держать меня за руку, целовать? Когда-то я чувствовал себя Суперменом, но моими врагами оказались не суперзлодеи, а самые обычные люди. Часто задаюсь вопросом, был ли Осаму таким прежде? Был ли столь зависим от чужого мнения? Или моя собственная любовь к нему затмевала мой разум и не давала увидеть всю картину целиком? — Это всего лишь сон. Прекрати хмуриться. Его холодная рука опустилась на мой лоб. Я закрыл глаза и поддался вперед. Мы с ним словно две противоположные стихии. Он всегда спокоен и хладнокровен. Никогда не видел его слез, никогда не видел истерик. Мне ужасно стыдно за свои мысли, но порой мне безумно хочется, чтобы он хоть раз отпустил себя. Хочу увидеть его слезы. Его прекрасное лицо, искаженное в гневе. — Но он был такой… настоящий. Боже. Меня до сих пор трясет. Ты ведь знаешь, что я никогда не скажу тебе подобного? Ведь знаешь? Знаешь, как сильно я люблю тебя? Я вцепился в него обеими руками и крепко прижал к себе. Осаму тихо выдохнул, опустил стакан на прикроватную тумбу. Его рука легла на мою голову, нежно взъерошила волосы. — Знаю, — ответил он. Как всегда, сдержанно. Мне безумно не хватает его эмоций. До скрежета в зубах. — Ты сам не свой, Чуя. Не хочешь прогуляться? Погода замечательная. Я расцепил пальцы, выпустил его из объятий и посмотрел в окно. Берег пустовал, морской бриз дул через открытую форточку. Шум волн и крики чаек доносились совсем близко. Погода располагала к прогулке. — Тебе не будет жарко в этом? — спросил я, кивком указав на высокий ворот его черного свитера. Осаму удивленно опустил глаза, словно сам только заметил, во что одет. — Ты, черт возьми, прав. На улице жара. Он приподнялся, опираясь на деревянную спинку кровати. Та жалобно заскрипела под его рукой. Осаму на ходу стянул с себя свитер, обнажив красивую бледную спину. Я нахмурился. Что-то в этом мгновении показалось мне странным. Чего-то не хватало. Он распахнул шкаф, вытащил застиранную футболку и натянул ее через голову. Его волосы встали дыбом, я улыбнулся. Мгновение тревоги отпустило меня. Осаму всегда носил одежду с высоким воротником после неудачной попытки самоубийства. Я поежился, вспомнив тот злосчастный день. Все отказались принимать его таким, какой он есть. Родная мать, отец. Друзья. Никто не знал или не хотел знать, как мягок он в душе. Как важно ему каждое слово, брошенное со стороны. Как важно ему слово матери и слово отца. Но при этом я не сомневался в его любви ко мне. Не сумев сделать выбор, он решил уйти. Самым ужасным способом. И никто из них по сей день не знает, что они едва не натворили. Хочу любить его. Хочу оберегать его. Хочу спрятать от всего мира. Хочу закрыть его уши ладонями, чтобы он видел только открывающиеся рты и недовольные лица. А на его немой взгляд я скажу лишь: «Этот говнюк жалуется на плохую погоду». — Эй, ты идешь? Осаму уже стоял у дверей, пытаясь сгладить руками мятую футболку. Я сполз с кровати и подошел к нему. Сонная дрема никак не отпускала. От него пахло порошком, морем и апельсинами. Его волосы сильно отросли и спадали на плечи. Он, кажется, не замечал моего голодного взгляда. Все его внимание занимала муха, назойливо кружившая над головой. Он звонко хлопнул в ладони и тихо выругался. Муха вновь закружила над нами. — Дай мне руку, — попросил я. Он внимательно посмотрел на меня. Его лицо было бесстрастно, но глаза лукаво улыбались. На пляж мы вышли держась за руки. Легкий летний ветерок ударил в лицо, над нами пролетели чайки. Я вскинул голову, приложив ладонь ко лбу. Солнце стояло высоко. В небе не было ни облачка. Почему здесь так безлюдно, подумалось мне. Хижина, из которой мы вышли, была одна на весь пляж. Позади был лес. Густой, сплошь захваченный лианами. Интересно, что находится за ним. Однако даже при всем желании вряд ли мне удалось бы прорваться сквозь эти заросли. Мы шли, держась за руки, я смотрел на ленивые волны, смотрел на пальмовые деревья и небо, словно застывшие во времени. Хижина отдалялась все сильнее, превращаясь в маленькую точку. Все здесь было странным. Я резко остановился. Осаму вопросительно взглянул на меня. — Я не помню… — Что именно ты не помнишь? — спросил он, угрюмо почесывая подбородок. — Ты сегодня очень странный. Все в порядке? Не помню, как оказался здесь. Не помню, что делал, как вышел из дома пару дней назад. Мы помирились и решили вместе приехать в это место? — Чуя? Я начинаю волноваться за тебя. Он коснулся моего лба, затем шеи. Пальцами он отвел мои волосы в сторону и заботливо заправил за ухо. — Давай вернемся в хижину? — попросил я. Что-то подсказывало мне, что вернуться необходимо. Прямо сейчас. Нельзя отходить далеко. — Почему? — с легким удивлением спросил он. — Наконец-то никого нет рядом. Мы здесь одни. Ты можешь взять меня за руку. Можешь поцеловать. Можешь делать со мной все, чего не мог себе позволить при других. Это ты не мог себе позволить, подумал я. — У меня плохое предчувствие. Он звонко засмеялся. Резкий поток ветра взъерошил его волосы. На нем была моя футболка. Огромная, совсем не по размеру. Она свисала на одно плечо, оголяя бледную кожу и ключицы. Я опустил взгляд ниже. Штаны были высоко подвернуты, до колен. Пяткой он ковырял песок, и волна уносила его с собой спустя секунды. И как только он согласился стать моим. Настолько красивый… — Интуиция всегда тебя подводит. Его голос все еще звучал весело, игриво. Он протянул мне руку, и, поколебавшись мгновение, я крепко сжал ее. Мы пошли вперед, вдоль берега. По пути нам встречались лишь чайки. Слева шелестели деревья, справа шумели волны. Я смотрел на его затылок. На темные локоны, которые ветер запутывал все сильнее и сильнее. Посмотрел на шею и резко остановился. — Шрам. — Что? — шепотом спросил он, даже не обернувшись. Его рука выскользнула из моих пальцев и ударилась о бедро. Теперь я вспомнил, что было не так, когда он стянул свитер в хижине. — Куда пропал шрам на твоей шее? — Какой шрам, Чуя? О чем ты? — Я снимал тебя с петли… Осаму, — прошептал я, мой голос дрогнул. — Просыпаясь каждое утро, я смотрю на него и думаю, что бы сделал, не поспей я тогда вовремя. Не подскажи мне интуиция, что надо отложить все дела и бежать к тебе. Что бы я сделал, если бы не успел?! Он завел руки за спину и громко вздохнул. Низкий хриплый смех смешался с шумом ветра и волн. — И как я мог забыть про такую важную деталь. — Ты ведь не он? — спросил я, уверенный, что передо мной абсолютно другой человек. Человек ли? — Нет, — спокойно ответил он. — Тогда… кто? — Ты ведь уже и сам догадался. Он все еще стоял ко мне спиной, но я знал, он улыбается. — Что будет, если я развернусь прямо сейчас и пойду обратно? — В таком случае ты отсрочишь нашу встречу на некоторое время. Я горько улыбнулся. — Если в следующий раз ты встретишь меня в таком же облике, я непременно дойду с тобой до самого конца, — я посмотрел на свои босые ноги. — Я должен вернуться. — Иди, — он повернулся. Его губы тронула улыбка. — Я буду ждать тебя здесь.

***

Первое, что я увидел, открыв глаза, — это белый потолок и невзрачная люстра. Справа от меня пищали приборы, в лицо дул прохладный ветер. Это был не морской бриз. Пахло чизбургером, лекарствами и парфюмом. Я не мог пошевелиться, что-то сковывало движения. Осознание происходящего пришло сразу. Вместе с ним и понимание. Это был не сон. Машина правда меня сбила. Я сказал ему те ужасные слова. Дверь громко ударилась об стену. Кто-то суетился в палате. Лицо было не разглядеть. Цветы, стоявшие на окне, едва не свалились из-за сквозняка. Женщина в белом халате поспешила к окну и прикрыла его, оставив совсем маленькую щель для свежего воздуха. Я подумал, что это ее духи с ароматом апельсинов. Они всегда ассоциируются у меня с Осаму. Еще с малых лет. Я хотел сбросить с себя одеяло, вскочить на ноги, найти его и обнять. Обнять до хруста в костях и извиняться до тех пор, пока он не улыбнется мне. Я скажу ему, что готов терпеть. Что готов выпускать его руку, если кто-то проходит рядом. Скажу, что готов лгать всем вокруг о своих чувствах к нему, готов лгать о наших отношениях. Переживу, если он женится. Переживу рождение его первенца. Я вытерплю все, лишь бы он продолжал улыбаться мне. Резко наклонившись вперед, я скривился от боли. К моим ногам были прикреплены титановые стержни. На шее был закреплен бандаж, мешающий двигать головой. Перед глазами на какие-то несколько секунд все поплыло. Кто-то крепко сжал мою руку, и я вздрогнул. Голову повернуть не получалось, даже при всем желании. Но мне и не нужно было поворачивать ее, чтобы понять, кто находится рядом. Он отодвинул стул и поднялся. Я наконец увидел его. Сердце зашло в бешеном ритме. Осаму смотрел на меня не моргая и молчал. Его ресницы слиплись, под глазами залегли крупные тени, он сильно исхудал. Выглядел так, словно сам вот-вот свалится без чувств. Я открыл рот, но так и не смог издать и звука. — Прости меня… — он поджал губу совсем как ребенок. Его руки тряслись. Он вцепился в край своей кофты и принялся нервно теребить ее пальцами. Я смотрел на него и не мог отвести взгляд. Выглядел, наверно, как влюбленный идиот, который никого и ничего вокруг не видит, кроме объекта своего обожания. Мне хотелось обнять его, успокоить, извиниться. Как жаль, что я не мог говорить, чтобы опередить его горькую речь. — Прости, что был таким мудаком, — прошептал он. Его глаза смотрели куда угодно, только не на меня. — Я так много хотел тебе сказать, когда ты откроешь глаза, но… все мысли просто вылетели из головы. Он поднял голову, громко выдохнул и вдруг раздраженно протер глаза обеими ладонями. — Наши отношения были неправильными. Я вздрогнул. В сердце словно что-то кольнуло. Больше всего сейчас я проклинал свою слабость. Проклинал себя, потому что не могу перебить его и уверить в обратном. Лишь я один никогда не жалел о наших отношениях? Осаму присел на край кровати. Его голос сильно дрожал. Впервые я видел его таким. Напуганным, обеспокоенным, теряющимся в словах. Я слушал его затаив дыхание. Видимо, смерти не придется ждать меня долго. Я приду гораздо раньше, чем планировал. Потому что жизнь без него… — Я люблю тебя, — он согнулся пополам и заплакал. Морщась от ужасной боли, я повернул голову. Он плакал громко, взахлеб, спрятав лицо в растянутых рукавах своей кофты. — Я был таким эгоистом. Таким идиотом… — слова давались ему с трудом. Я смотрел на его спину, подрагивающие плечи, спутанные волосы и ничего не мог сказать. В голове все смешалось. В дверном проеме застыла его мать. Цветы выпали из ее ослабевших рук и упали на белоснежный кафель. — Я хочу быть… с тобой, — судорожно проговорил он. — Всегда. Даже если весь мир будет против. — Дурак… — прохрипел я, опустив руку на его макушку. — Вроде умный. А такой дурак. Он все не желал смотреть на меня. Показывать свое заплаканное лицо. Мы оба молчали. В палате больше не было никого. Его мать ушла, так и оставшись незамеченной им. — Знаешь… — я смотрел в окно, лениво перебирая его волосы, — я видел смерть. И она была прекрасна. Осаму вскинул голову, в его глазах читалось непонимание и немой вопрос. Я засмеялся и тут же пожалел об этом. Ребра заныли, в горле вновь запершило. — Говорят, смерть принимает облик людей, которых мы любим больше всего, чтобы уходить было не так страшно, — сказал он, громко шмыгнув носом. Я задумался над его словами. — Давай переедем? Куда-нибудь поближе к морю. Осаму с минуту рассуждал над моим предложением, а затем, слабо кивнув, примостился у меня под боком. — Я не умею плавать. — Я научу.