Любимая игрушка

Он так заебался. В безумную голову его деда идеи приходят со скоростью пулемётной очереди, и ничто не мешает ему воплощать их в жизнь — ни родители Морти, которым, кажется, по жизни есть дело только до выяснений, кто из них виноват во всём их дерьме. Ни учёба Морти, которую вообще не принимают всерьёз, не говоря о том, что на неё попросту не остаётся ни сил, ни времени. Ни тщательно сдерживаемые слёзы Морти, который может сцепить зубы и терпеть, но заставить организм перестать плакать не в его силах. Рик решил, что его внуку нужны жабры, чтобы дышать в воде, как на воздухе, — значит, Морти их получит. — Боишься? — Конечно, боюсь. Это же адски больно, сам бы попробовал. Вместо ответа Рик, как ебучий Терминатор, вскрывает кожу на руке, Морти разглядывает металлические тросы искусственных сухожилий, сокращающиеся вместе с движениями пальцев. — А в глазу лазерный прицел? — Само собой, Морти. — Ты больной психопат, Рик. Усмехнувшись, Рик наскоро перематывает руку бинтом. Морти, как обычно, поражается тому, как его дед относится к боли — как будто её нет. Как будто это что-то, что заслуживает его внимания в последнюю очередь. Уж точно не во время нового эксперимента над внуком. — Ну и ставил бы и дальше над собой свои ебучие опыты. — Морти, мне восьмой десяток, моя кожа не может регенерировать так же быстро, как твоя. Чем моложе организм, тем быстрее срастаются ткани, неужели ты не знаешь? Рик достаёт ампулу с анестетиком, отламывает кончик, набирает большущий шприц. — Почему... п-почему ты выбрал именно меня, а не Саммер? — Морти заставляет себя не смотреть на то, как Рик выбивает пузырьки из шприца. Морти трусит, ему хочется потянуть время, отсрочить с помощью этой дурацкой болтовни момент, когда он останется один на один с болью. Он-то не как Рик, он боится её, он бы предпочёл иметь с ней дело как можно реже. Он всего лишь Морти. — Она смелая и умная, и она бы не отказалась от пуленепробиваемой кожи и, не знаю... встроенного в вагину пулемёта?.. — Фу, — Рик кривится. — Ну и фантазии, Морти. Я учёный, а не сценарист дешёвого псевдонаучного ситкома. Рик протирает спиртом исколотое бедро своего внука. Морти закрывает глаза, чтобы не видеть, как капля крови выталкивается из вены в шприц. — С бабами свяжешься — погрязнешь в товарно-рыночной системе, Морти. «Я не буду это делать, пока ты мне не отлижешь», и так далее. А ты, ты безотказный, Морти. («Только бы не спросил, почему, только бы, блять, не спросил».) — Ты под присмотром с утра до вечера, а ещё, — Рик вытаскивает иглу, и Морти морщится. — Ещё ты никогда не обманываешь. Говоришь всё как есть, не преувеличивая своих страданий. У Морти кружится голова. В прошлый раз он орал от боли: «Рик, ты мудак! Ненавижу тебя! Когда ты оставишь меня в покое!». Похоже, Рик оценил его искренность. — Знаешь, что самое хуёвое в экспериментах над людьми? Ёбаное враньё. Плюс-минус двадцать процентов лжи. Они врут, что им больно, врут, что у них галлюцинации, аллергия и понос. А ты... Рик гладит его по голове, и Морти, уже частично отплывший в анестетический рай, пытается не закрыть глаза, не улыбаться, как идиот. Слегка дрожащие пальцы перебирают волосы, ласково ощупывают шрам от импланта. Ещё немного подживёт — и можно будет настраивать телепатический модуль. — Ты говоришь, как есть, не ноешь и не набиваешь себе цену. Мой маленький помощник. Благодарность Рика — круче, чем пятёрка по математике. Морти теперь знает, с чем он будет ходить всю следующую неделю, как пятиклассник с запиской от самой красивой девочки из класса — по пять раз в час доставать из кармана, любоваться, перечитывать, проверять, не проебал ли, затереть до дырок на сгибах. В прошлый раз он так ходил с его прикосновением. Их и так много — прикосновений Рика, от которых Морти бросает в дрожь прямо под его взглядом, на его лабораторном столе, пока он берёт у него анализы, или колет какую-то дрянь, или рассекает его кожу скальпелем. Но это — особенное. Рик просто подал ему руку, помог выбраться из автобуса, когда у Морти была загипсована нога. У Морти горело лицо, он чуть не сломал вторую ногу, пока выходил из этого грёбаного автобуса, вцепившись в узкую холодную ладонь, больше всего на свете переживая о том, что его собственная рука мерзко вспотела, и Рику будет противно. Зато какое воспоминание — ещё месяц после той поездки в животе свербило. Главное, чтобы Рик не заметил, как действует на Морти его и так редкая ласка. Не догадался, что означают его краснеющие щёки и смущённо опускающийся взгляд. — Не бойся, пёс, это совсем недолго. Потерпи немного. Тебе самому понравится, вот увидишь, — шепчет Рик, наклоняясь к нему со скальпелем. — Ты мой храбрый малыш. Я люблю тебя, Морти. — Д-да иди ты н-на... Морти не успевает договорить — боль забирает его в свои объятия и не выпускает, пока хозяин его личного ада вживляет ему жабры. Рик редко использует общую анестезию — только в крайних случаях, как он говорит. Грудь Морти будто пронзают раскалёнными гвоздями, ему кажется, что Рик наконец ошибся, и он вот-вот умрёт. Через несколько минут, превратившихся в вечность, он вспоминает, что ему каждый раз так кажется. А потом его организм, заебавшись терпеть боль, сам себя отправляет под наркоз — в обморок на следующие четверть часа, ставшие для Морти мгновением. Он приходит в себя, ловит ртом воздух, живой — если можно назвать живым существо, в котором железа больше, чем углерода. — Поздравляю, малыш. Теперь ты, блять, амфибия, — сообщает ему Рик, и он радуется, что обезболивающее обезболивает не полностью, что можно притвориться, будто он ревёт от боли. ...Однажды Рику предложили сделку в Цитадели, и он повёлся, хотя терпеть не мог это стадо ослов. На Морти пялилась вся Цитадель. Морти — вытаращив глаза, как на фрика, урода какого-то. Рики — как на интересную диковину. Одному — одинокому Рику с повязкой на глазу — так понравился Морти, что он подкатил к его Рику с предложением купить. — Иди нахуй, — сказал ему Рик и, схватив Морти за руку, потащил его прочь, к портальной зоне. — Как наиграешься, возвращайся, — одноглазый смотрел им вслед. — Малыш, а ты в курсе, что через телепатический модуль можно развести на секс? Твой мудила-дед хорошо на тебе зарабатывает, не правда ли?.. Рик, не оглядываясь, ускорил шаг и ещё сильнее сжал пальцы на запястье Морти. Синяки останутся, думал Морти, еле успевая на буксире, но даже не вякнул — на эти синяки дрочится лучше, чем на самые клёвые сиськи. Уже гораздо позже, вернувшись к себе в С-140, они снова напоролись на извращенца — он напал на них на стоянке, приставив дуло бластера к виску Морти. — Руки свои убрал, — сказал Рик и навёл на него свой. Одноглазый рассмеялся: — Отдавай живьём, если не хочешь мёртвого. Пока Рик смотрел на него, раздумывая, Морти успел представить три разных варианта развития событий, и во всех трёх он был мёртв: хуй его Рик отдаст кому-то свою игрушку, напичканную технологиями, как Крю Драгон. Либо его Рик пальнёт, целясь в мудилу, но тот успеет среагировать, и пуля достанется Морти. Либо начнётся перестрелка, и одноглазый убьёт Морти, как и обещал. Либо — и это вернее всего — его Рик сам его застрелит, чтобы его разработки не достались другому. Но Рик не стал ни в кого стрелять, его Рик опустил бластер и отвернулся. — Забирай. Я ещё сделаю. В щёку Морти перестало упираться дуло. Одноглазый снова рассмеялся: теперь он целился в своего двойника. Ох уж эти Рики, не верящие в то, что Морти способны действовать без приказа — долю секунды, остававшуюся до выстрела, Морти использовал, чтобы, развернувшись, вцепиться в его горло своими иридиевыми клыками. Вкус крови отнюдь не был тем, что заводило его, но он заставил себя проглотить, чтобы не захлебнуться, пока Рик хрипел и дёргался под ним на полу. Когда всё закончилось, он обернулся, будто ожидая похвалы, на своего Рика, с бесстрастным выражением лица наблюдавшего за ним. Рик расплылся в торжествующей улыбке. Он и не сомневался, понял Морти и опустил глаза, стыдясь своего окровавленного рта, утёрся рукавом, уже чувствуя подступающую дрожь — адреналин отпускал. Рик подошёл, посмотрел на него с высоты своего роста. — Молодец, пёс. И потрепал, как собаку, по голове. Морти уже привык к этому чувству: гордость пополам с горечью. Интересно, собаки так же чувствуют себя, принося хозяину тапки?.. ...«Я люблю тебя. Я люблю тебя», — повторяет Морти сквозь злые слёзы, разглядывая своё отражение — весь перемазанный кровью, зубы оскалены — в сортире космической гостиницы. «Я, блять, люблю тебя, будь ты неладен». Может быть, гении любят именно так — как ребёнок своего Тамагочи, похуй, что у Рика вместо пиксельной зверюшки живой человек, а вместо морковок он пичкает его кусками металла и электроникой. Может быть, боги любят так своих несчастных, убогих, смертных любовников, походя награждая их суперсилой и искренне веря, что делают их избранными. Может быть, только слабых идиотов вроде Морти любовь превращает в безответных тварей, готовых на всё ради хозяина. Сильно ли Рик расстроится, когда его Тамагочи умрёт?.. На Драмблоксе их ждёт тонна платиновой руды — и целая свора охранников, закованных в кевлар. Рику плевать на кевлар — у него есть Морти и его новенькие втягивающиеся когти, как у ебучего Росомахи, только не адамантиевые, а феррохромовые, как и весь его скелет. — Рик, Росомаха бессмертный, а я истеку кровью, если эта хуйня вылезет из моих пальцев. — Значит, я отрежу тебе твои дурацкие пальцы и сделаю новые, которые не истекут кровью. Если ты, конечно, не против. Конечно, он не против. Рик стоит напротив, похожий на врача-маньяка со шприцем в руке, с этим своим дьявольски спокойным, холодным, изучающим взглядом, от которого стынут поджилки, а сердце падает куда-то в подвал. Разве он может быть против? — Уверен? — будто бы ему не насрать на всё, кроме успеха своего эксперимента и бабла, которое он принесёт. Морти кивает. — Если бы я не слышал своими ушами, как ты орёшь, я бы решил, что ты маленький извращенец, который тащится от боли, — говорит Рик. — Я, я, конечно, рад, Морти, но иногда я, блядь, думаю — почему ты не посылаешь меня нахуй со всем этим дерьмом. Морти сглатывает, отводит взгляд. Неужели он на самом деле не понимает, почему. Неужели Рик до сих пор не заметил, как его внука перетряхивает под его пальцами. Неужели у него в глазах не написано: «Рик-я-тебя-обожаю-погладь-меня-поцелуй-выеби-меня-блядь-уже»?.. — Потому что м-мне... мне нравится, как ты меняешь меня. Делаешь меня сильнее... и опаснее. Самым опасным Морти в мультивселенной. — В самом деле?.. Да скажи же уже: «Морти, маленький извращенец, подними свою развратную жопу с моего стула и пиздуй отсюда, пока я тебя не избил»! Скажи — или отъебись. С каких это пор садистам интересно, что чувствует жертва?.. — Настолько нравится, что ты готов терпеть ради этого боль? — Ага. («Ради тебя, уёбок».) — Ладно. Конечно, он врёт. Ему нахуй не впились все эти когти, клыки, феррохромовый скелет, мета-углеродная кожа и что там ещё придумает Рик. В рот он ебал становиться ебучим Росомахой. Саммер завидует ему по-чёрному, а он — он боится, каждый ёбаный раз ему страшно, что что-то пойдёт не так, и он помрёт прямо под скальпелем. Но ещё больше он боится, что его бросят, если он откажется повиноваться. Что Рик потеряет к нему интерес и просто поменяет измерение, найдёт себе другого Морти — посмелее и поазартнее. Морти так жалок, так ничтожен — он готов терпеть всю эту срань, лишь бы его Рик остался с ним. Продолжал вскрывать его тело, препарировать кожу, запускать в кровь вирусы и новые гены, а потом любоваться результатом. Морти точно знает, никто и никогда больше не посмотрит на него так. Обожающе, будто бы нет никого на свете прекрасней. Восхищённо — будто бы он единственный в своём роде. Пускай Рик видит в нём не того, кто он есть на самом деле — обычного, глупого подростка, вляпавшегося в сраную космооперу с биопанковским уклоном — а некое сверхсущество, ставшее таковым благодаря его гениальности. Морти ни на что не променяет этот внимательный, изучающий взгляд, когда Рик стоит совсем рядом и вглядывается в его расширенные от препаратов зрачки. Прикосновения его длинных, созданных для работы с точными инструментами — а ещё для секса — пальцев, от которых мурашки расходятся по коже. Его спиртовое горячее дыхание на коже, когда кажется, ещё немножко, и он окажется ещё ближе, совсем близко, так близко, что Морти просто задохнётся, останется без сердца, скажет (или сделает) что-нибудь дико глупое. Морти стискивает зубы, чтобы промолчать, а потом, в те редкие минуты уединения, когда его наконец-то оставляют в покое, вспоминать, свернувшись клубком под одеялом. Плакать, кончая в ладошку — тот ещё кайф, он привык. Во взгляде Рика всегда только ёбаный научный интерес. Подопытная мышь, вот что он такое, подопытная мышь со стокгольмским синдромом. А ещё с депрессией и ночными кошмарами, в которых Морти обрастает осьминожьими щупальцами, падает в жерло вулкана, превращается в водородную бомбу и взрывается над Вашингтоном. У Морти едет крыша, он пьёт таблетки, чтобы не видеть снов. Может, надо просто закрыть глаза, поплыть по течению навстречу этому безумию и ёбнуться окончательно, как он? Может, тогда они окажутся с ним на одной волне. Может быть, Морти тоже станет гением и перестанет бояться? Крыша уедет нахуй, он переосмыслит всё и станет ебучим бесстрашным гением, ну конечно же. Главное не соскочить на полдороги, не сорваться, разнюнившись, как мамкин сынок. Презрение Рика — вот чего он боится больше ночных кошмаров. Пока что у него получается стать лишь визгливой трусливой скотиной, орущей проклятия всякий раз, когда Рик жалеет седативных. — Детка. Ты так хорош, — шепчет Рик, беря его за руку — пока ещё обычную, живую руку с обычными, наполненными кровью пальцами, которые Морти, возможно, видит в последний раз. — Ты бесподобен. Ты, блядь, просто грёбаное совершенство. На этот раз Морти успевает послать его нахуй перед тем, как игла со снотворным впивается в вену. Морти отчаянно трусит, когда приходит время пускать когти в ход. Драмблоксы не пользуются огнестрельным оружием, им всего-то нужно победить в рукопашной отряд солдат, охраняющий вход в дворцовую казну. Он прикрывает Рика, переправляющего платиновые слитки мешками из казны на тарелку с помощью портальной пушки. Нужно продержаться всего полчаса или час, но у Морти приступ паники, ему страшно, он забывает нахер о том, что почти непобедим, забывает о бластере, на всякий случай торчащем из заднего кармана, жмётся в угол, шипя на врагов, как пойманный котёнок. Драмблоксы врываются в казну, и Рик понимает: дело швах. Без сожаления распрощавшись с последним мешком платины, достаёт свой бластер — у него-то башка не отказывает от страха, возможно, потому, что часть мозга, отвечающую за страх, он когда-то по запарке удалил. Морти еле дышит, в неестественной позе валяется на полу, Рику хватает доли секунды, чтобы опознать перелом позвоночника. Хорошо хоть, не добили контрольным из его же бластера. Рик тащит его в тарелку, везёт в их тайное убежище, где они обычно зализывают раны, чтобы не нервировать Бет лишний раз своим сходством с актёрами из фильмов про зомби. Морти тихо плачет на заднем сиденье, пока Рик сжимает штурвал белеющими от напряжения пальцами. — Прости меня, Рик. Прости, что я облажался. — Господи, Морти, заткнись. Ноешь, как баба. У Морти разбита башка, оторвана одна нога и переломан хребет, он чудом не погиб, он всё ещё может сдохнуть — теоретически, если разом закончится портальная жидкость в пушке и антиматерия в топливном баке. Его кровь стекает на пол сквозь наскоро сделанную Риком перевязку. У него болит абсолютно всё, кроме уцелевшей ноги, которую он, кажется, просто не чувствует. Но гораздо сильнее боли его мучает досада на себя — он подвёл Рика, он проебался. Его тело теперь больше похоже на груду металлолома, месяцы работы псу под хвост. Он жалок, он трус, он абсолютно бесполезен. И вряд ли нужен таким Рику. Теперь он точно уйдёт. В мультивселенной полно других Морти, гораздо более подходящих его Рику, чем он. Гораздо более жестоких, отчаянных, ловких. Любящих драться. Любящих боль. Почему он не такой. Почему он, блять, не такой! Пока в подвале растёт клон, Рик перевязывает Морти в операционной, чтобы тот не истёк кровью, колет анестетики. — Теперь ты уйдёшь? — спрашивает Морти, когда лошадиная доза обезболивающих помогает ему слегка отстраниться и не изойти соплями при первых же словах. — Что? — Рик замирает над своей коробкой с лекарствами, недоумённо смотрит. — Куда я, блять, уйду?.. — Ну... Теперь, теперь я больше не киборг-убийца, нахуй я тебе нужен. Рик принимает вид, будто сожрал лимон целиком. — Решил, что теперь я оставлю тебя в покое? — он подходит к Морти — тому, что от него осталось — беспомощно распластанному на операционном столе. Морти жалеет, что вообще открыл рот — сейчас Рик просто пришьёт его и даже клона его матери не оставит. — Хуй тебе, Морти. Не дождёшься, — шипит Рик злобно. — Сейчас вырастет твой клон, и всё по новой, Морти. Не думай, что сможешь увильнуть. Мне, блять, нужны твои жабры, на Близзнарбе за эту технологию мне отвалят полтора ляма. — Блядь, ты заебал, алчный ты уёбок, — говорит Морти, устало прикрывая глаза. Пожалуй, с него хватит Рика на сегодня. Смотреть на Рика, слушать Рика, делать, что Рик велит. У него передоз Рика. Самое время попуститься. — А нехуй было вести себя, как кусок трусливого дерьма, Морти. Наверно, это такое особое везение — пройти колесо Сансары в одном воплощении. Наверно, ему стоит быть благодарным. За то, что ему не дадут умереть. За то, что как бы его не размазало в очередном бою, его отскребут, соберут по частям, склепают заново, чтобы снова делать из него ебучее сверхсущество. Он любимая игрушка Рика и останется ею на веки вечные. Когда клон созревает, Рик перемещает в него сознание Морти и отпускает отдохнуть на пару дней — редкая возможность, грех не воспользоваться. Рик бесится, с дефолтного Морти взятки гладки, новая прокачка займёт хуй знает сколько времени, а сделка с Близзнарбом нужна уже сейчас. Рик ругается сквозь зубы, и Морти спешит убраться из-под горячей руки. Привыкший к постоянному стрёму организм не может просто так взять и расслабиться, и Морти начинает шататься по дому, потом выходит на улицу. У этой планеты дохера спутников, каждая ночь тут похожа на вечеринку «Космическое шоу», и Морти может разглядеть каждое пятнышко на халате Рика, волокущего на руках его несчастное предыдущее тело к утилизатору. Феррохромовые суставы, когда-то способные сломать кость одним движением, сейчас висят безжизненно, как плети. Разбитая башка свисает с локтя. Рику противно копаться в его трупе, отделяя ценные куски металла от превратившихся в кашу органов, он хочет поручить грязную работу роботу. Сам не понимая, зачем, Морти на автомате тащится за ним. Рик останавливается. Морти видит, как он вглядывается в мёртвое лицо, как убирает волосы с окровавленного лба. Морти давит вскрик, поднявшийся в горле, зажимает рот рукой: подхватив мёртвого Морти под затылок, Рик целует его губы, прежде чем швырнуть тело в пасть утилизатора. Обернувшись, Рик протыкает Морти взглядом, как ножом. — Только не подумай, что это означает какую-то мою скрытую любовь к тебе, — бросает Рик, проходя мимо камнем застывшего Морти. — Да я и не... надеялся, — Морти уверен, что теперь-то ему точно вломят — за шпионаж, но Рик не делает ничего. Просто уходит домой, неплотно закрыв дверь, и Морти наконец отмирает. Идёт за ним, раздумывая, значит ли это, что он может попробовать. Или это не значит ничего, кроме того, что его дед извращённый ублюдок. Он пробует. В первый же раз после «каникул», которые устроил ему дед. Дождавшись, когда Рик закончит выводить скальпелем изощрённые узоры на его коже, Морти протягивает руку к его лицу, пока он бинтует ему грудь широким бинтом. Робко дотрагивается до щёки, совсем легко — сердце колотится в груди отбойным молотком. Рик отводит его руку, смотрит зло. — Какого хуя тебе надо, Морти? Морти не находит, что ответить, просто глотает ком, застрявший в горле, и тупо краснеет, тупо опускает глаза. — В следующий раз будешь сам себя перевязывать, — ворчит Рик, возвращаясь к делу. В следующий раз он бросает ему в лицо моток бинтов, и Морти перевязывает себя сам. В следующий следующий раз Морти схватывает подзатыльник и подкреплённое матом обещание надрать жопу. Шутить о том, что он бы не отказался от такого наказания, определённо не стоило — заканчивается всё тем, что Морти остаток вечера сидит у себя взаперти, вытирая сопли с лица, боясь светить перед Бет свеженьким фингалом под глазом. Больше он не пробует. Морти на самом деле очень нравится жить. Конечно, когда он очень сильно обижен или настолько истерзан, что не хватает сил даже умыться перед тем, как грохнуться в постель, — тогда, конечно, ему в башку приходят мысли о самоубийстве. Но это всего лишь мысли, гнусные, трусливые, как червяки, уползающие, стоит ему выспаться. Он никогда не задумывался о том, чтобы со всем покончить, всерьёз. Его дед сумасшедший маньяк, из-за которого он вряд ли поступит в колледж; если его родители узнают про его посещаемость, Бет лично открутит Рику голову и сдаст в отдельных пакетах в дом престарелых. Но это вовсе не повод, как и невзаимные чувства — уж к этому-то ему не привыкать, авось, пройдёт через годик-другой, и он сможет послать Рика нахуй вместе с его ебучими экспериментами. Но Рик почему-то принимает за попытку суицида очередной эпичный Мортипроёб. Где-то на утренней Венере, залюбовавшись рассветом, Морти забывает воспользоваться ионным щитом, просто, блять, тупо забывает включить защиту, заворожённый красотой огненных вихрей, идущих на них вместе с границей света и тени. Рик с трудом успевает вытащить его, отволакивает в огнеупорный бункер, кроет его матом. — Ты, ты что себе позволяешь, — шипит Рик, схватив Морти за шиворот. — Ты, блять, охуел, что ли, Морти? Ты мой, и я буду решать, когда тебе сдохнуть, говна кусок!.. Морти, у которого уже снова есть жабры, иридиевые клыки и какая-то смертельная болезнь, что бесконечно лечат миллионы наноботов в его крови, злобно кричит в ответ: — Что, опять работа насмарку? Опять любимую игрушку чинить? Франкенштейн ебучий!.. Рик с размаху влепляет ему по лицу, и Морти захлёбывается словами, оглушённый. — Я не смогу починить смерть, идиот, — говорит Рик. Морти начинает плакать — то ли оттого, что его ударили, то ли оттого, что осознал наконец, как близко смерть прошла мимо него в этот раз. То ли оттого, что Рику, оказывается, не наплевать на него. — Я... не хотел, я не пытался, Рик, прости... Я, я просто засмотрелся... Он закрывает глаза руками, пряча от Рика своё зарёванное лицо, и вдруг с изумлением чувствует, как чужие руки обхватывают его. — Ты не игрушка, Морти. Одной рукой Рик обнимает его за плечи, а второй гладит по волосам. Морти готов поверить ему, готов быть его Тамагочи, Галатеей, Ихтиандром — чем угодно, лишь бы он не отпускал его. — Я должен стать мёртвым биороботом, чтобы ты меня поцеловал? — Может быть, тебе не стоит так настойчиво пытаться взобраться на мой хуй? — Ну, то есть стать мёртвым биороботом. Рик смеётся. Очередная попытка попробовать вдруг становится успешной. Морти боится открыть глаза, боится слишком громко вздохнуть, пока чужие руки жадно ощупывают его тело. Если бы он знал, что это так подействует, он бы ещё год назад прикинулся ёбаным суицидником.