Сторожевой

POV: Кацуки Бакуго. Твой теплый взгляд вернул меня к жизни. Никогда раньше я не знал, какого это — любить, или быть любимым. Всю свою жизнь я презирал людей, ненавидел, готов был рвать глотки, но почему-то рядом с тобой все иначе. Странное чувство, что возникает у меня в груди каждый чертов раз пугает. Я осознаю, что не должен этого ощущать, но, блядь, что-то глубоко внутри говорит об обратном. Такое ощущение, что это так все и должно быть, чувство будто это всегда было. Это все ты виноват, это блядское чувство из-за тебя. Твои слова о том, что ты любишь меня, или я дорог тебе, усиливают мое сердцебиение. Моя голова раскалывается на части, а грудина болит от мысли, что это, черт возьми, взаимно. Мне не важно, как именно и с какими конкретно чувствами ты говоришь это, но я воспринимаю их по-своему. Сердце болезненно сжимается, ведь я не могу сказать тебе то же самое в ответ. Не могу, но зато я способен быть рядом, защищать, оберегать от всех бед. Ты знаешь это, знаешь, что я за тебя кого угодно порву, поэтому в ответ даришь мне свою заботу. Вечно улыбаешься, делишься новостями дня, будто, сука, знаешь, что я понимаю тебя. А я понимаю, блядь, даже больше. Возвращаясь домой, ты кличешь меня. Эта идиотская кличка «Каччан», пиздецки отстойная, такая детская, но тебе она нравится, потому что мило звучит и, якобы, мне так подходит, с чем я готов не согласиться. Как что-то подобное вообще могло прийти на ум — непонятно. Не успеваешь войти в помещение, кратко крикнув, что вернулся, даже не замечаешь меня у порога, когда я смирно жду, пока ты заметишь мое присутствие и опять улыбнешься, говоря, как соскучился и рад меня видеть. Твои нежные руки так приятно касаются моей головы, аккуратно поглаживая и не сильно почесывая за ухом, лаская кожу. Это чертовски приятно, и я не в силах сдержать гребаное урчание от удовольствия, пока ты смеешься, умиляешься моей реакции, а я доволен твоей.

***

Ты всегда был странным, но это только для твоих идиотов-друзей, что смотрят на тебя косо. Ты словно специально на это не обращаешь внимания, пропускаешь мимо ушей их гадкие слова, что на самом деле задевают, залезают под печенку, отдавая привкусом обиды. Однако ты так ярко улыбаешься, как всегда, озаряя этих ублюдков своей добротой и желанием помочь. Каждый чертов раз, когда они приходят и стоит тебе отойти, начинается это шушуканье в виде промывания костей, я сижу на своем месте у двери в гостиную и все слышу, ведь в их глазах я простая тупая псина и ничего не понимаю. Ну да, пускай и дальше так думают, ведь мои выводы на их счет точно такие же. Просто сидеть и ощущать, как каждая клетка на морде начинает нервно дергаться как-то не особо приятно, а от сворачивающихся в трубочку ушей так и вовсе хочется выть. Мой рык затыкает с полоборота, всех и всегда, даже утруждаться не надо. После, конечно, закатывается скандал, мол, почему я не в наморднике и вообще живу в доме. Меня это бесит, так и хочется гаркнуть: «а вам ли не похер — почему? Не ваше сраное дело». Ты никогда не садил меня на цепь, никогда не надевал на морду что-то, что могло меня заткнуть. Ведь ты знаешь, что я не кидаюсь без причин. И из-за того, что ты пытаешься донести это же до других кожаных недоумков, у тебя вечно возникают проблемы. Соседи постоянно жалуются, говорят, что такую грозную собаку, как я, нужно держать на привязи. Ты упертый баран и опять заводишь шарманку наподобие: «он хороший пес, никогда и мухи не обидит». Ты готов отстаивать меня до последнего, пока недовольные выскочки не заткнутся, а потом сидишь и с виноватым взглядом, смотришь на меня, извиняешься, теребя в руках чертов ошейник и цепь с намордником. Мне противно смотреть на то, как с тобой поступают другие, но понять подобное я могу. Я прекрасно помню своих бывших хозяев и их обращение со мной. До сих пор в памяти всплывают моменты, когда те ублюдки без всякой причины били меня палкой, пинали, обливали грязью, обращались, как с дерьмом. Но я был им предан, сквозь зубы выполнял все команды, от которых собственная шерсть от раздражения вставала дыбом. Все считали меня бешеным, всегда сторонились… Однажды я попал в приют, и там было принято решение усыпить меня. В то время для меня весь мир был серым, таким темно-серым, что даже и дюймом свободы и спокойной жизни не пахло. Но тогда, когда я уже смирился со своей судьбой, пришел ты. Твоя милая, наивная, глупая улыбка так сияла счастьем, что я едва не ослеп. Ты мог пройти мимо такой убогой псины, как я, но остановился именно возле моего вольера. Твой взгляд смотрел с поначалу с удивлением, после с жалостью, от чего мне стало еще хуже — я ненавижу, когда на меня смотрят, как на какого-то слабого щенка. Стало так тошно от собственного существования, что просто невыносимо. Я рычал, хотел укусить, когда твоя ладошка потянулась к моей морде. Хозяин приюта предупреждал тебя, что я не гожусь в домашние любимцы, который будут приносить хоть какую-то пользу или просто душевную радость. Однако ты благополучно проигнорировал его слова и с мягкой улыбкой смотрел мне в глаза, тихо говоря, что не причинишь мне вреда. Я не успел осознать тот момент, когда позволил тебе коснуться своей головы. Чертов хвост совсем не слушался, по-идиотски виляя так быстро, будто сейчас готов оторваться и сбежать. Твоя квартира стала мне домом, тем местом, где я действительно нужен и где больше не почувствую боль или агрессию в свой адрес. Первое, что ты сделал, когда привел меня сюда, так это заволок в ванную и, естественно, с горем пополам, отмыл меня. Моя шерсть сама по себе бело-пепельного оттенка, но из-за большого количества грязи, что засыхала на мне с каждым днем все новыми слоями, пришлось вырезать некоторые клочки. Мне это не нравилось, поэтому я пытался вырваться и удрать. Пару раз у меня это вышло, но слабость от голода, которым меня морили не один день, дала о себе знать, и моя шустрость понизилась в своей эффективности. Ты же все не унимался и повторял, что все нормально и это совсем не больно. Естественно, я это и сам понимал, но, черт, я никогда не позволял прикасаться к себе, это для меня было чем-то отвратительным. Однако ты как-то повлиял на меня, заставил поверить в то, что не все люди конченые мрази и вызвал во мне доверие к себе. Каждый раз, когда какая-то шваль тянула ко мне свою граблю, я старался, по возможности, цапнуть как можно сильнее, чтобы впредь знали и не совали культяпки куда не просят. Твои прикосновения отличались от тех, что я чувствовал раньше, а именно — всем. Ты сам отличался от других людей — для меня это было чем-то странным, ведь смотря на тебя, я понимал, что ты тот самый, которому я просто не должен, а обязан отдать всю свою преданность. Тот день стал для меня дверью в новую жизнь, а ты — проводником, которому я доверился. Я знаю, что из-за меня тебе пришлось отвернуться от людей, что окружали тебя и, якобы, были для тебя единственными, кто мог понять и побыть рядом в трудную минуту. Ты доверял им, но почему тогда ты плачешь, свернувшись калачиком у себя в спальне, прижимаясь к моему боку и не сильно сжимая мою шерсть в кулаке? Обнимаешь, трешься лицом, пока я спокойно наблюдаю, изредка проводя языком по твоей щеке, дабы слизать слезы. Ты постоянно спрашиваешь, почему они так поступают. Я бы хотел тебе ответить, но блядское строение связок мне этого не позволит. Иногда мне интересно: ты дурак или прикидываешься, но проживя с тобой достаточно, я понял, что ты все-таки дурак, а может, и вовсе идиот. Ты не понимаешь, почему по любому пустяку люди отворачиваются от тебя. Но я — понимаю, и это понимание вызывает столько яда на языке, но, как бы я не хотел, высказать все в рыло не смогу, хотя очень хочется. При посторонних ты такой зажатый: вечно мямлишь, а если у тебя что-то спрашивают, так вообще ты впадаешь в панику и почему-то сразу пялишься на меня, но я в таких ситуациях, да и в принципе, не особо понимаю этих твоих зрительных сигналов. Ты будто просишь помощи, но как бы ты не смотрел на меня с этим несчастным лицом и глазками Бэмби, я способен только лечь на брюхо, положив голову себе на лапы и безразлично наблюдать за твоим провалом в поддержании диалогов. Это один из примеров насмешек, и их куда не малое количество подобных. Одно я зацепил вниманием: ты всегда ищешь поддержки, в то время, когда будто боишься сделать хоть один неверный шаг. Это сложно не заметить, и пропустить мимо внимания, как что-то ненужное невозможно, по крайней мере, для меня. Я сплю и вижу только тебя, это так раздражает. Я не думал, что привязанность, она такая: от которой я уже начинаю бредить твоим образом и вниманием. Строить из себя глупую псину становится все сложнее, особенно в такие моменты, когда хочется обнять в ответ, успокоить, сказать тоже, что ты сам мне неоднократно повторял: «все будет хорошо». Как всегда слезы отнимают слишком много энергии и ты быстро засыпаешь. Я тихонько выскальзываю из твоих рук, подцепляя зубами край одеяла и натягивая его на тебя. Сколько бы не наблюдал за тобой спящим, ты постоянно кого-то ищешь, щупаешь рукой рядом с собой, и если никого не обнаруживаешь, прижимаешь к себе подушку, окончательно затихая. Но на этот раз я решил побыть этой подушкой и неважно, насколько сильно ты меня стискиваешь — мне все равно на боль в ребрах, просто я знаю, как тебе сейчас хреново и наплевать на это я никак не могу себя заставить. Положив голову тебе на макушку, сам проваливаюсь в сон, наслаждаясь теплом, исходящим от тебя.

***

И вот опять я один. Ты ушел в универ, кинув меня на произвол судьбы подыхать со скуки. Усевшись, по привычке, напротив двери, я принялся ждать. Я не замечаю время, когда мысли забиваются лишь одним, конкретная цель поставлена, а остальное уже не важно. Где-то сзади тикают часы, умеренный такт которых начал уже вызывать нервный тик. Хвост то и дело поднимается и со стуком бьётся об пол, ухо нервно дёргается, но не смотря на все это, я был спокоен, как гребанный удав, безотрывно пялясь на дверь, словно та вот-вот откроется. Край глаза все время падал на полку слева, на которой стояло много чего, но интересовали меня явно не бутылки с дезодорантом или крема для рук, а несколько фоток в рамках. Я много раз останавливал на них глаза, а иногда специально подходил и разглядывал людей на них. На фото ты выглядишь совсем по-другому. Счастливее, что ли? Но напрягает не это, а парень, что рядом с тобой. Вы обнимаетесь, ты лыбишься во все тридцать два, а он хмурится, как туча. Но, каким бы грозным не был, на фотке видно: он, как и ты, счастлив, об этом говорит его взгляд. И не важно, что он прижимает тебя так крепко к себе, зарываясь носом в кучерявую шевелюру и тыкая оттопыренным средним пальцем в камеру. Это другое. Не в действиях дело, а в глазах. Я давно заметил, что белая шевелюра этого парня чем-то похожа на мою шерсть. Такая же блондинистая и торчащая иголками в разные стороны. У меня возникали подозрения, что вы очень близки, но почему-то я упрямо не хочу об этом думать. В какой-то момент в голову влетела мысль, что я могу быть «заменой». Люди, они такие: если их бросают, они ищут похожего на свою первую любовь… Обидно. Глаза перебегают на зеркало рядом с полкой на стене. Тут как ни посмотри, а очевидностью так и плещет. Говорят, животные не способны понимать эмоции и вообще не могут воспринимать что-то всерьез. Ну так почему тогда что-то твердое давит где-то в горле, перегораживает дыхательный проход. Это так глупо и абсурдно смотреть на собаку, которая погрязла в печали. Собака… Да, я — чертов пес, но, блядь, это не мешает тебе любить меня таким. Пускай «замена», но кем бы я там ни был, я вижу, что нужен тебе. Я не знаю, что случилось с тем парнем: бросил ли он тебя, или что-то еще, но я готов побыть подушкой для объятий по ночам, или губкой, что впитывает весь твой ежедневный бред. Мне плевать на обстоятельства и причины, плевать на недовольных соседей или прохожих, которым не нравится мой хмурый взгляд, особенно без гребаного намордника. Мне плевать на все, если так я смогу сделать тебя счастливым, вызвать ту самую идиотскую, по-детски наивную улыбку и услышать твой звонкий смех. Пускай я был простым сторожевым псом на протяжении своей не такой уж длинной собачьей жизни, зато я пиздецки рад, что смогу принести что-то стоящее в жизнь студента-балбеса, ботаника на вид и идиота по жизни. Конец POV: Кацуки Бакуго.

***

POV: Мидория Изуку. Прости меня, Каччан. Я вовсе не искал тебе замену, просто мне так одиноко и до безумства не хватает тебя. Чтобы заглушить эту пустоту я пошел в приют и встретил там пса, что так похож на тебя. Он действительно словно твоя копия: такой же хмурый и злой, такой же собственник. Я не ожидал, что смогу найти с ним общий язык, тем более — так быстро. Каждый раз смотря на него я вижу тебя. Его взгляд такой пристальный, как у тебя, только ты смотрел на меня так, будто готов просверлить дыру насквозь. Я не могу смотреть на него, но, все равно не в силах сопротивляться желанию, все снова и снова вглядываюсь в эти красные глаза от чего в груди больно. Я так хочу вернуть все назад, перемотать на тот момент, когда мы учились в старшей школе. Ведь именно тогда ты признался мне, что любишь. Мы были подростками. Глупыми детьми, которые ничего не знали о чувствах, что уж говорить о любви. Мы не понимали, что это за странное влечение. Нам было неловко, мы боялись. Естественно первый шаг сделал ты. Так решительно заволок меня в школьную кладовку, прижал к стене, перегораживая руками мне пути к отступлению, хоть то было и не обязательно. Я не собирался убегать, смущенно смотря на тебя из-под чёлки и чувствуя, как горят уши и щеки. Впервые за все года, которые я тебя знаю, мне удалось увидеть тебя красным. Кожа на твоем лице так сильно потемнела под давлением румянца, что мне самому стало стыдно. Ты тяжело дышал, будто только что с пробежки, нервно кусал губы, желая что-то сказать, но стоило только открыть рот, как твои мысли менялись и ты опять стискивал челюсть обратно. Ты же помнишь, что в тот день случилось? Пускай ты так ничего мне и не сказал, зато — ясно показал. Показал, как сильно я тебе нужен. Было жарко, страстно, мокро и сногсшибательно. До головокружения приятно: каждое прикосновение, укус и засос. Нас тогда чуть не застукали, но тебе было все равно. Нам было все равно. В кладовке было тесно, но нам это не мешало сливаться в одно целое — если только наоборот. После этого мы долго не разговаривали и не пересекались, чувствуя стыд за случившееся. Похоже, я полжизни проспал, ведь не успел и моргнуть, как это повторилось, и еще раз, а потом опять… Это переходило в привычку, очень вредную и такую неправильную, но разве мы станем отказываться от такого сладкого удовольствия только из-за такой-то мелочи? Тебе нравилось видеть меня под собой, как я выстанываю твое имя, как извиваюсь, как цепляюсь за твои сильные плечи, царапаю спину. А мне видеть твою хищную, самодовольную ухмылку, слышать, как ты шепчешь что-то пошлое, чувствовать твои пальцы на моих бедрах, что так сильно сдавливали те, что оставались синяки. В какой момент это закончилось? Что я сделал не так? Ты стал так холоден: проходил мимо, перестал ждать после занятий, прекратил приходить ко мне в комнату, оставаться на ночь. Да, я переживал из-за этого, и не мог нормально спать, все думая, что пошло не так. Хотелось поговорить, спросить в чем дело, но боялся твоей реакции. Считал, что ты наорешь на меня, оттолкнешь и скажешь, что это была ошибка, и прикажешь все забыть. Поэтому я оставил все как есть, тоже отвернулся и тоже постарался не думать о тех проведенных вместе ночах. Это было тяжело. Все меня постоянно спрашивали, волновались, ведь я перестал быть похож на себя прежнего: мешки под глазами, красные белки после слезных семи часов рыдания. Только, казалось бы, успокоился, но стоило подумать о тебе, как влага уже не ощущалась, стекала по лицу на насквозь промокшую подушку, которая принимала слезы не одну ночь подряд. Один ты этого не замечал, или делал вид, что не видишь. Для тебя будто ничего и не было. А потом, в один из обычных дней, будто к себе домой, пришел ко мне в комнату. Без стука вошел, застал меня врасплох, сгреб в охапку из-за рабочего стола напротив кровати и перетащил на ту самую кровать. Как мешок с песком швырнул на мягкую поверхность, навалился сверху и по-хозяйски завладел. Почему-то я не сопротивлялся, охотно подставляясь под движение рук, губ, да любого твоего действия, так жадно закладывая все происходящее себе в память, в тоже время ненасытно подаваясь навстречу. Я не спрашивал о следах на твоем теле, зная, что они оставлены явно не в драке, далеко не там. Ты так странно вел себя, безумно, совсем не как раньше вбиваясь в меня, будто одичавший зверь. Хватая меня за талию, руки, волосы, пытался удерживать на месте, ускоряясь все сильней. Это было слишком. В эту же ночь ты сказал мне, что я только твой, никто не смеет делать тоже самое, что делаешь со мной ты. Что заставило тебя это сказать, что так повлияло, из-за чего ты вообще пришел и без всяких разговоров поставил на мне клеймо «занято»? Почему я был так счастлив, даже заплакал, смущенно шепча, как сильно люблю, как мне этого не хватало? Ты опять ухмыльнулся, как раньше, и пообещал, как только ты умеешь это делать, что больше не бросишь. А я, такой наивный идиот, поверил. И я хочу спросить тебя, Каччан: почему я опять лежу в кровати с холодным местом рядом, в когда-то нашей общей спальне, свернувшись калачиком, и рыдаю? Сколько бы я не спрашивал пустоту, она мне не ответит. Мне никто не хочет говорить «почему». Несмотря на это и не смотря на то, что все отвернулись от меня — потому что ты постарался, — со мной остался он — такой верный, всегда готовый помочь мне, пес. Я полюбил его всем сердцем и не только потому, что он подобен тебе — вовсе нет, — а потому, что он любит меня тоже. Я вижу это в его глазах, вижу это в его действиях, мне иногда кажется, что он понимает меня. Нет, я в этом уверен, иначе бы он не вел себя так по-человечески. Он был гуманнее любого человека, которого я когда-либо встречал. С нашей первой встречи он не раз помогал мне, и это даже не зависело от его происхождения. Мне так хорошо с ним. Невероятно приятно, так спокойно, особенно по ночам, когда я не могу уснуть, а он залезает ко мне в постель, прижимается сбоку и, так привычно кинув на меня свой безразличный взгляд, сворачивается кольцом, уже через минуту тихо сопя. Меня пробирает до слез и я прижимаюсь в ответ, утыкаясь в эту мягкую, бело-пепельную спину лицом, вдыхая запах шампуня, которым мою его каждый день. Даже этот запах похож на твой — я как сейчас помню его. Я не хотел тебя заменять, но что мне остается, ведь ты бросил меня, кинув такое ядовитое и колючее, что сразу воткнулось больно глубоко в сердце, понимание, что я тебе никто и никогда никем не был. Я стоял в пустом коридоре напротив секундой назад захлопнувшейся двери, вслушиваясь в звон, что стал эхом после сказанных тобою слов. Медленно опускаясь на холодный паркет, я понял, как сильно заблуждался, понял, каким идиотом был. Надел розовые очки и не замечал действительности, когда ты у меня за спиной делал что душе угодно, дурил голову. Зачем? Каччан, зачем ты так… За что ты так со мной?

***

Вернувшись домой, я опять вижу эти красные глаза. Пушистый хвост, независимо от его обладателя, начал долбиться об пол. Каччан недовольно поворачивает голову себе за спину и рычит на собственный позвоночный отросток, пытаясь цапнуть. Это так забавно выглядит со стороны. Я невольно растягиваю губы в улыбке, а после подхожу ближе и, как обычно, опускаюсь перед ним на колени и обвиваю его шею руками, прижимаясь всем телом. Каччан из крупных псов, что и позволяет мне повиснуть на нем. Он такой сильный — удерживает мой весьма немалый вес, зарываясь носом мне куда-то в волосы, щекоча, и судорожно принюхивается. По привычке шепчу ему в загривок: «я дома», на что он фыркает, немного кусая меня за ухо, что становится неожиданностью, вызвавшей у меня смех. Каччан знает, когда у меня нет настроения, так же при этом зная, как мне его поднять. Заваливая меня на спину, залезая мне под футболку, не помещаясь там и на половину, начинает что-то там рыскать. После выныривает его голова у меня перед лицом и я оказываюсь атакованным слюнявой атакой. Каччан так любит вылизывать мое лицо. Это одна из его шалостей, которую я не могу одобрить. После я уже по привычке иду готовить ужин себе и своему верному охраннику. Каччан не мечется у меня в ногах, как бы делала это любая другая собака. Пускай он и позволяет себе обмазать меня своей слюной, потом он просто садится у входа в кухню и смирно ждет награды за старания. И я, конечно, ему ее предоставляю.

***

Наверное, я проклят. Если нет, то тогда почему все, к кому я привязываюсь, оставляют меня? Сначала меня бросил ты, потом, благодаря твоему языку, от меня отвернулись все мои друзья, а теперь еще и Каччан… Ноги дрожат, слезы бесконтрольно текут по щекам, руки зарываются в белую шерсть. Ветеринар говорит, что это из-за возраста и лучшим решением будет усыпить его, дабы не мучился. Но я не хочу… Не хочу опять оставаться один, не хочу снова чувствовать это поганое чувство одиночества. Хрипло спрашиваю, можно ли ему как-нибудь помочь, на что мне отрицательно качают головой. Ну почему опять? Что со мной не так? Ноги подгибаются и я оседаю на кафель у кушетки, рвано всхлипывая. Он смотрит на меня из-под чуть приоткрытых век и, собирая последние силы, поднимает голову, тыкаясь горячим носом мне в лоб. Тихо прошу простить меня, ведь я ничего не могу сделать для него, а он все смотрит, пристально. Его спина медленно вздымается и так же аккуратно опускается. В какую-то долю секунды я испытал страх, что эти движения, сопровождаемые вздохами, могут прекратиться. — Мне очень жаль, Каччан. Всхлип, а за ним еще один. Какой же я сейчас жалкий — если бы ты меня увидел, засмеял бы. В детстве ты любил это делать, особенно когда мне было плохо сильнее всего. Прикрываю глаза, беря в ладони эту мохнатую морду и утыкаюсь лоб в лоб с псом, слегка потираясь. — Все хорошо, я с тобой. Я буду рядом, обещаю. Дрожь во всем теле будто усилилась. Пальцы теряют способность ощущать, но я все равно не отпускаю его мордашку. Не за что не отпущу. Буду рядом до самого конца… Конец POV: Мидория Изуку.

***

POV: Бакуго Кацуки. Идиот, хорош ныть. Я знаю, что тебе плохо, но прошу, не плачь, хватит. Что-то сильно колет под ребрами, если я вижу тебя таким. Игла от шприца медленно вошла мне в шею, но я не обратил на нее внимания — у меня давно все отказало, и лишь сердце больно билось, оставаясь единственным ощутимым для меня органом. Я смотрю на тебя. Всегда смотрел и жил только для тебя, поклялся себе, что никому не позволю обидеть, не оставлю в трудную минуту. Что же сейчас? Я подвел тебя, ведь именно из-за меня ты корчишь лицо в плачущей гримасе. Как же несправедливо. Я не могу просто взять и подохнуть, однако тело уже давно не слушается. В ушах стоит комариный писк, а под шкурой разносятся какие-то странные импульсы. Веки медленно прикрываются, даже не смотря на то, что я их держу открытыми, пытаясь из-за всех сил, но ничего не выходит. Отголосками я слышу, поглощаясь аккуратно в темноту, такой тихий и растерянный, твой голос: — Каччан.?

***

Белый потолок больничной палаты больно отражал яркий свет солнца из окна, что светило мне прямо в глаза. Щурясь и матерясь, принимаю сидячее положение, по крайней мере, — попытался, что у меня не вышло. Все тело онемело, кости хрустят как у старика, и такое чувство, будто я лет десять не двигался. Не сразу замечаю медсестру, что изумлено стояла в стороне, явно до этого менявшая капельницу. Она растерянно подошла к койке, чуть наклоняясь надо мной словно проверяя, действительно ли я в сознании. Зыркаю на нее в непонимании, грозно сведя брови вместе. Девушка отстраняется, окончательно теряясь в пространстве, и начинает метаться туда-сюда. После выскакивает в коридор с криком: «пациент пришел в себя», будто это какая-то пиздецки невероятная новость этого столетия. На эти крики в палату слетаются другие врачи, а я так и лежу, отстраненно наблюдая за всем бедламом и мысленно охеревая. Как оказалось, я целый год провалялся в коме, попавший в больницу после того, как какой-то утырок сбил меня на пешеходном переходе. Проклиная всех водителей этого света, я постарался поскорее прийти в себя и наконец выписаться из этого дурдома: чересчур уж тут врачи импульсивные. На протяжении нескольких дней, которые я ещё лежал на реабилитации, мне чудилось что-то странное. Я был уверен, что мне нужно было что-то или кого-то срочно увидеть. После пробуждения, информация о том, что я очнулся, сразу была отправлена всем моим недо-дружкам, родителям, короче, всем. Не удивлюсь, если они меня уже похоронить успели. Перечисленные индивиды прискакали буквально через пару часов, не дав мне нормально очухаться. Начали поздравлять, рыдать, говорить, как рады за меня. Ну да, а я-то как рад. Звездецки просто. Однако, несмотря на то обилие всех рож, от которых меня никогда не перестанет тошнить, все равно чего-то не хватало. Кого-то не хватало. Это чувство не отпускало меня очень долго. Я бесился, ведь это пиздец раздражало. Думать об этом каждый день стало невыносимо. Но однажды, в дождливый серый день я прогуливался по городу — просто шел куда глаза глядели, с пустой головой, ни о чем не думая, когда мое тело внезапно замерло. Я сам не ожидал этого, проясняя взгляд сквозь толщу разыгравшегося ливня, но понял, что стою напротив какого-то дома. Дорожка до двери, сама дверь, да и в принципе весь участок — все это было до одури знакомым, но также и непонятно чужим. Пульс участился, в голове зашумело то ли от дождя, то ли это просто глюки. Ноги так и пригвоздились к земле, не хотя наконец оторваться и пройти мимо. Параллельно этим непонятным чувствам возник интерес: почему мне так захотелось туда пойти? Сам не замечаю, как уже стою напротив заветной двери, кулак занесен и наносит короткие, несильные постукивания костяшками. Пару минут стоит тишина, даже ни шороха с той стороны. Постепенно ко мне возвращается рассудок и понимание, точнее, непонимание того, что за хрень я творю? Какого черта подхожу к вообще левому дому и… Дверь медленно распахивается и в проеме я вижу тебя. Мы смотрим друг на друга с немым общим вопросом. — Каччан? — ты удивлён, и твой тон изогнулся под вопросительной интонацией так, что, казалось, ты даже не поверил, что это действительно я. Твои глаза расширяются, с секунду ты пытаешься понять, кто перед тобой все-таки стоит, — Что ты…? — мимика на твоем лице так стремительно меняется, что я не успеваю уловить и понять того, о чем ты думаешь — пускай мне это и неважно, но от чего-то так интересно. — Деку… — в горле встает ком. От чего он? Слова даются с трудом, но я ничего не успеваю сказать, как ты затыкаешь меня одним лишь своим взглядом. Зеленые, такие когда-то любимые глаза заливаются слезами. Ты так цепляешься за ручку двери, будто боишься упасть, судорожно вдыхая воздух через нос. Холодные капли дождя скатываются по лицу, стекая под толстовку и вызывая холодок по коже. Из твоего дома так веет теплом, что мне хочется войти, — Впустишь? Ты смотришь мне в глаза, закусывая припухшие губы и меня как током пробивает. Совсем недавно я уже видел этот взгляд. Так недавно и так часто, что даже странно. — Не… Плачь, — делая к тебе шаг, я перестаю ощущать опору под ногами. Этого не может быть. Невозможно. Меня не было с тобой так долго, но такое чувство, будто мы и не расставались вовсе. Ты жмуришься, мотая головой, и хочешь отойти, но, взглянув вновь на меня, подаешься вперед. С твоих губ слетает хриплый полустон полувсхлип, перемешанный с детской кличкой. Именно сейчас я понял, каким говнюком был. Похоже, для многих это не станет открытием, как для меня, но мне не нужен кто-то другой - мне нужен ты. Я тысячу раз говорил себе об этом, но все равно заставлял тебя страдать. Вот же дерьмо, — Все. Теперь все будет нормально. Блядь, я клянусь тебе. Клянусь. Ты молчишь, тяжело дышишь, только сильнее прижимаешься, да так плотно, что я чувствую тепло твоего тела сквозь промокшую до нитки одежду. Я знаю, как тебе хреново - всегда знал, но все равно поступал, как полная гнида. Извинений тут будет мало, хотя, как по мне, тебе они и не нужны. Ты хотел лишь, чтобы я был рядом. На протяжении года, заключённого в шкуре пса, до меня дошло: из нас двоих ты один был чертовски предан тому чувству, что разгорелось между нами еще в школе. Однако глазами собаки я увидел все твои больные места, самой большой из которых была дыра в сердце, которую ты пытался закрыть бедной бродягой из приюта. Я думал, судьба — та еще стерва, но она всего лишь показала мне то, что я должен был увидеть и наконец осознать. Я останусь с тобой и продолжу то, что начал год назад, или когда-то в старшей школе - без разницы. Буду оберегать ото всех бед, исправлюсь в твоих глазах. А что было до этого уже не важно.