Фаина

Фаина Мелентьева ритмично двигалась, придерживая на плечах эсэсовский китель. Она выгибалась и стонала сквозь сжатые зубы, чувствуя, как глубоко входит в неё немецкий член. Грязное удовольствие, и вместе с ним — убийственный стыд: кто она? Крыса? Предатель? Подстилка? Немец потянул её тёмный набухший сосок и впился пальцами в бёдра, требуя, чтобы она ускорила темп. Фаина повиновалась, и наслаждение разлилось по телу острее. Немец рычал и рвано вдыхал прокуренный воздух — Фаина видела, как напряглись его мышцы и вздулись вены. Ещё немного, и он отпустит её… Но хоть бы он кончил не раньше, чем она сама получит разрядку. Кресло под ними скрипело, иногда ударяясь ножками в пол. Коса Фаины растрепалась, вспотевшее лицо разрумянилось. Тяжёлые, полные груди подскакивали в такт пошлым движениям. Немец то и дело ловил их, прижимал соски между пальцами и бормотал по-немецки, насколько она хороша. Фаина вцепилась в его сильные, жилистые руки и приседала всё резче и резче. Раз, другой, и удовольствие накатило обжигающими волнами. Внизу живота запульсировало, дыхание оборвалось. С губ сам собой сорвался выкрик, и тогда немец прянул к Фаине и вовлёк в порывистый поцелуй, проникнув языком глубоко в её рот. Китель свалился на пол, бряцнув железками. Соски Фаины упёрлись в мускулистую волосатую грудь. Немец целовал её, и она отвечала, зарывшись руками в его густые светлые волосы. Но вдруг он резко отстранил её от себя. Фаина сразу поняла, что это значит. Она склонилась над ним и, сняв презерватив, облизала по кругу головку члена и плотнее обхватила пальцами основание. С некоторых пор ей это нравилось — Фаина брала член ртом как можно глубже, массировала основание и ласкала яички. Немец откинулся на спинку кресла, его ладонь запуталась в её волосах. Фаина не останавливалась до тех пор, пока не почувствовала, как он задрожал. Член напрягся, и Фаина крепче сжала его губами, глотая сперму. — Гутес мэдхен, — прохрипел немец, когда она, наконец, подняла лицо. Он криво ухмылялся, переводя дух, а Фаина, вскочив на ноги, бросилась к своему платью. Новому, шёлковому, которое он подарил ей «за отличную службу». Фаина натащила его вкривь и вкось через голову. И только скрыв кое-как наготу, стала натягивать бельё и чулки. Немец довольно причмокивал и звенел хрусталём — вино наливал. Отвратный мерзавец, свинья… нет. Фаина на него не глядела — ей было стыдно за то, что она считала его привлекательным. Линии его тела разжигали желание, а лицо — это просто её идеал. Фаина кусала губы, изо всех сил стараясь не издать ни звука. Она ощущала солоноватый привкус спермы во рту. Хотелось ещё. Вроде как Фаине должно было быть противно собственное лицо, такое довольное, румяное, круглощёкое. Немец кормил её как на убой деликатесами и сладостями, каких Фаина до войны и в глаза не видала. На них она похорошела очень заметно: бёдра стали крутыми, грудь налилась, да и улыбка не хотела сходить с пухлых губ. Фаина выгодно отличалась от костлявых подружек, и это безумно нравилось немцу. Да и самой Фаине — тоже безумно нравилось. Немец стоял перед ней. Он надел галифе, а рубашку небрежно накинул на плечи, не застёгивая. Фаина невольно разглядывала шрамы на его теле, медленно поднимала взгляд на шею, на подбородок, на губы. Она ждала поцелуев. А щёки пылали: Фаине всегда было мало. И она всегда крепко зажмуривалась, когда они целовались. Немец держал два бокала, до половины наполненных тёмно-красным вином. Фаина знала, что такое вино очень сладкое, и от него кружится голова и теряется разум. От вина Фаина становилась податливой… И — снова жуткое осознание: ей это нравилось. Немец подал ей один из бокалов, и Фаина сразу взяла, совершив неуклюжий книксен. Немца её «этикет» забавлял: он хохотнул, разведя в улыбке тонкие губы, и коротко бросил: — Триньст. Это значило: «пей». Фаина кивнула, подняв бокал. Немец легонько стукнул о него своим, немного отпил, облизнул губы и сразу отставил бокал на стол. Он обнимал её за талию, притягивая всё ближе. В голове Фаины собирался туман, внизу живота тяжелело. Она и не попыталась отстраниться, когда губы немца прикоснулись к её шее у мочки уха. Поцелуями он спустился вниз, отвёл в сторону воротник платья. Фаина вздрагивала, бесстыдно прижимаясь ягодицами к его паху. Она понимала, что одного раза ему не хватило, ему нужно ещё. Немец приспустил её платье, обнажив плечи, и несильно прихватывал кожу губами. Шумно дышал, почти обжигая, и сжимал груди через тонкую ткань. — Гутест мэдхен, — выдохнул он и заставил Фаину опереться руками о стол. На столе аккуратной стопкой лежали бумаги — Фаина оперлась так, чтобы их не задеть. Она слышала, как он звякает пряжкой ремня. Немец задрал её новое платье, положил ладони на голые ягодицы. Фаина вскрикнула и закусила губу, когда он коснулся поцелуем её копчика. Ещё раз коснулся — уже пониже. Длинные пальцы мяли кожу на ягодицах до красноты, рваное дыхание обжигало. Фаина прогнулась и сдержала громкой стон, когда кончик его языка скользнул по промежности. Он облизал мокрые губки и раздвинул их пальцами. Язык прикоснулся к вагине и оказался внутри. Фаина стонала, подмахивая бёдрами, а немец играл пальцами с клитором. Он выпрямился и, расстегнув молнию, медленно стянул с Фаины верх платья. Облизал шею от затылка к позвоночнику и крепко прижался, приподняв груди в ладонях. Фаина слышала хриплое дыхание, чувствовала взмокшую кожу. Головка члена ткнулась в промежность. Она выгнулась так, чтобы ему удобнее было войти, и в следующий миг ощутила толчок и головокружительную заполненность. Немец двигался, набирая темп, дёргал её за соски, обжигал поцелуями шею. Фаина подавалась к нему, ловя его ритм. Ей должно было быть мерзко и тошно, но секунду спустя, она закричала, изогнувшись в оргазме. Фаину била дрожь, пот стекал по лбу на глаза. Наслаждение жаром расплывалось по телу. Он толкнулся ещё пару раз и вдруг замер, медленно вынул член и провёл головкой вверх по её бедру. А потом резко развернул Фаину лицом к себе. Он хватал воздух ртом, неуклюже раскатывая по члену презерватив. Фаина ему помогла, чувствуя под ладонью пульсацию. Немец несильно толкнул её назад. Фаина уселась на стол, широко разведя ноги, и он, как безумный, рванул к ней и впился в губы. Член с хлюпаньем вошёл на всю длину. Фаина откинулась назад, сжав коленями тело немца. Немец кончил за пару рывков и взвыл, вцепившись в бёдра Фаины. Та обнимала его и отвечала на поцелуи. Вместо того, чтобы рваться прочь и рыдать, играла с его языком. Он что-то бормотал о делах, быстро, по-солдатски, натягивая на себя мундир. Фаина же так и сидела, на столе, возле раскиданных документов и медленно допивала вино. Ей должно было быть противно, мерзко, горько… Она обязана была мечтать о петле, но — нет.