Homesick

Стив возвращается с недельной миссии глубокой ночью. Он не устал даже — вымотан, выжат, до белесой прозрачности, как тонкая апельсиновая плева под содранной кожурой. Он приваливается к входной двери спиной, успевая перехватить щит до того, как он с гулким коротким стуком упадет на пол. Дверь кажется такой надежной, словно за ней — сейчас — можно спрятаться от любого зла, но это только иллюзия. Стив принес зло с собой — жирными пятнами. Оно всегда здесь. /в нем, в них/ Стив дышит вдумчиво и глубоко, до натуги в легких. Домом постепенно начинает пахнуть сильнее, чем грязью и кровью — это уже прогресс. Господи, как он устал. Он оглядывается, насколько хватает дальности и освещения, восстанавливает местность в памяти — карты, схемы, топография паркета — сверяется, да, мол, все правильно. В прихожей, как будто так и надо, друг на друге стоят три ящика Гиннеса, кокетливо прикрытые стандартной компрессионной футболкой с логотипом Щита и наплечной кобурой. Пистолетов на местах, разумеется, нет. Господи, когда это все успело стать частью его жизни — правильным? Гиннес в ящиках, виски в гладком толстостенном графине на столе в гостиной, дотошно регулярно подливаемый, по мере убывания, бесконечный Resident Evil, потому что ‘с людьми так не канает’, въевшийся в стены, в обивку дивана, в стивову кожу, запах крепкого табака, терпкий и тяжелый, с заметной горечью цитрусовой цедры. Как он пропустил момент, когда на кухне в длинном ящике поселилась кустистая пахучая зелень, диковинные специи, этикетки с завитушными надписями на нелюбимом подкорково, с трудом вспоминаемом языке, а арсенал огнестрельного оружия разросся вдвое. Тот момент, когда к родному запаху Баки — самых поздних, предзимних яблок с розовой мякотью, опавших на первый, невесомый снег, примешался другой — пряный и сладкий, горячий, как кофе с апельсиновым ликером. И как органично они сплелись в один. С ума сойти. Где он был? Сам Стив? Как умудрился прошляпить это? Пустил в их дом чужого и не заметил, как тот врос с корнем, пропитал пространство — злоязыкий скалящийся мудак, по-звериному совсем дикий, наглый и яростный — посадить бы его на цепь, да только металл плавится. Стив в очередной раз ловит себя на желании, пусть и слабом теперь, как множественный рикошет, перегрызть горло бывшему командиру штурмового отряда Страйк — Броку Рамлоу — нынешнему командиру группы Альфа. Тому, кому принадлежит этот пряный и сладкий запах поверх нежного и прохладного аромата Баки Барнса. Когда же, господи, это успело случиться? Будто не неделю Стива не было, а годы. Будто этот дом теперь — чужой. И это Стив здесь — чужой. Незваный гость. Тот, кого не ждали, не хотели здесь. И от этой мысли желудок сжимается длинным спазмом. И колени подламываются. Стив удерживается на ногах — его удерживает тихий щелчок замка спальни, выпускающий в коридор — к нему — неслышную тень. Стив Роджерс едва не стонет в голос от тоски и радости. И давится этим стоном, когда тень вшагивает в полосу тусклого теплого света, как в разлитый мед — узкой босой ступней — шаг, шаг, и слышен только едва уловимый мягкий шорох ткани штанов. Темно-синих, с мультяшными единорогами. Боже. С единорогами. Стив их не видел. Он поднимает взгляд, медленно, с усилием, по длинным, скрытым тканью ногам, к бледно-золотистому животу, по широкой груди, мазнув, как прикосновением трогательно-розовые соски, выше, по крепкой шее, дернувшись всем телом вместе с дрогнувшим горлом. Он дотаскивает, из последних сил, взгляд до лица — до поплывшего контура пунцовых губ и ласкового прищура полупрозрачных сытых глаз. Дотаскивает и кончается. У Баки россыпь засосов на шее, синяки от пальцев на плече, краснеющие полосы, продавленные по правой руке короткими ногтями Брока Рамлоу. Господи. Как так случилось, что Стив позволил кому-то еще прикасаться к Баки. У него нет для себя оправданий. Баки подходит осторожно, перехватывает щит, висящий в сведенных пальцах, отставляет его к стене, прижимается мягко лбом ко лбу, укрывая смешанным запахом, теплом, расстегивает замки и молнии на форме; Стив даже не улавливает, просто вот он уже в тонкой нижней футболке и вместо тяжести костюма на плечах лежат ладони Баки, чуткие и необходимые. Баки чувствует Стива безошибочно — через расстояние, время, смерть. Сквозь любые стены, будь то кирпич, свинец или стивова трусость. Он чувствует его, как своё оружие, как свою жертву. Без сомнений и неверных трактовок. Баки прижимается раскаленными губами к скуле — почти под глазом, и тонкая занудная боль в нерве, стекает из глазницы в челюсть и уходит из тела с тяжелым выдохом. Баки улыбается ему в кожу. Он держит руками за плечи так мягко и крепко, что Стив почти не чувствует веса собственного тела. Баки держит его. Со всей его ответственностью, должностью, глупостью. Со всей его неуверенностью и слабостью. Измочаленностью. Большенемогутакстью. Со всеми этими ‘-стьюми’ и ‘-стями’. Баки не дрожит под этой ношей, не ломается. Даже не гнётся — на самом деле, устрашающе сильный. Он держит Стива, словно тот не груз, а сокровище — бережно и надежно. Стив не заслуживает его. Стиву хочется сказать, хоть как-то выразить, что он чувствует к нему, но он не может. Он так устал и напуган. Баки не нужны слова — такое сокровище, и сам ничего не говорит, только целует над бровью — и головная боль исчезает тоже. И мягко тянет от двери. Пока Баки усаживает его на низкий диван в прихожей, Стив смотрит как бледнеют чужие следы на его нежной коже. Ему хочется спросить: "Что, не дотерпели?". Хочется спросить: "Ты хоть знаешь, как вкусно ты пахнешь им? Где он?". Он хочет спросить: "Ты заметил, когда я привык к этому?", пока Баки походя проминает забитые икроножные мышцы прямо сквозь кевлар. И улыбается. Стива толкает этой улыбкой в грудь, он теряет равновесие, заваливается спиной назад, не успевая выставить руки. Его удерживают под лопатками горячие ладони, твёрдый живот даёт опору затылку. Он чувствует макушкой тихий, чуть грустный, но неизменно едкий голос: — Кого мне убить, mio caro, чтобы утром ты не подорвался в штаб? Меня? думает Стив, но вслух ни за что так не скажет — они все помнят. Шутка была бы не смешной. Не была бы шуткой. Пальцы Рамлоу почти обжигают кожу, боль в мышцах рассыпается в пепел под этими прикосновениями. Брок Рамлоу, любимый злоязыкий мудак. У Стива нет оправданий. Ни Броку, ни Баки, они не нужны — они сами оправдают его перед самим собой. Там, где Роджерс себе обвинитель — у него два лучших адвоката. Они оба — убьют кого угодно, если это позволит Стиву поспать подольше, сдвинув в сторону тяжеленную плиту звездно-полосатого саркофага. Стив для них — готов убить всех, и вот тут уже ему самому оправдания будут не нужны. Это — его, все еще, всегда. Неделя, месяцы, сотни лет. Баки жмется ртом к животу, целует навылет, вклиниваясь между расставленных ног — его. И Рамлоу за спиной — на непривычном месте, с ладонями, привычно лежащими у Стива на плечах, необходимым жарким обещанием. И это — его.