Мнимые обиды

      Сережа Жилин терпеть не мог голубичное варенье. Говорил он матери, не нужны ему эти банки закатки с разносолами. Но кто его, дурака такого, послушает. Варенье нужно есть – витамины. А заболеешь, как без варенья лечиться? Вот и выгребал Сережа липкую ягоду из своей безразмерной котомки. Не довез каких-то пару метров. У общаги, как специально кто ведро воды вылил, на ступеньках – каток. Стеклотара ледового побоища не выдержала, пролилась голубичной кровью уничтожая весь сережкин небогатый скарб. Шмотки он, конечно, жирным мылом потрет для проформы, а вот книжкам аллес капут полный. Жилин не удержался, снял языком с тома теории государства голубичину – вкусно. Жалко, и книги, и варенье это несчастное было до слез. Всё таки мать старалась, варила, голубику кто-то по болотам собирал, а Серега вот так нелепо. Развести сырость над разбитой банкой Жилин себе позволить не мог – без пяти минут лейтенант все же. Голубичный инцидент всплыл у Жилина в памяти, когда на горизонте замаячили катамарановские топи. Автобус подбрасывало на колдобинах, вело бортом, от чего Сережа бился виском о мутное стекло рейсового ЛиАЗа, нагретые июльским солнцем дерматиновые сидушки обжигали голые руки. Про варенье матери придется соврать, если спросит, не расстраивать же её по такой ерунде Обманывать Серега не любил и не умел. Краснел всем, чем только можно, а особенно оттопыренными ушами, так, что верила ему одна только мать по своим неисповедимым причинам. Да еще Катамаранов, но тот вообще прецедент. Серегины нескладные небылицы принимал безоговорочно, а правде не поверил. Сказал ему Жилин, что вернется таким, как был, только что в погонах – ушел, сняв с петель дверь. С пеленок вместе, и вот так концы рубить. Бешеный. По закадычному другу Жилин скучал. Исправно справлялся у матери, как там Игорек: чем живет, не женился ли, а у самого сердце обмирает, вдруг случилось чего. Мать в ответ только охала: пропащий твой Игорек, в лес ушел и носу не кажет. Серега из-за такой ерунды не расстраивался, подумаешь – лес, Катамаранов природу всегда любил. Вернется Жилин и будет его из нор да берлог вытаскивать, а пока, пусть. Дома было хорошо. Мать про варенье не спрашивала, только руками всплеснула: худющий какой, и крепко взялась сына откармливать, то пельменей налепит, то блинов напечет с маслицем. Так лето и тянулось чередой мамкиных деликатесов и домашних хлопот. Вечерами Серега бегал на речку смыть налипшую за день пыль в нагретой, что парное молоко, воде. Заныривал на мелководье с большого мшистого валуна и рассекал воду под минорное завывание лягушек до самой отмели меж двух берегов, чередуя кривоватый кроль с кособоким брассом. Вот Катамаранов плавал образцово показательно, под водой мог, казалось, часами сидеть. Да только где тот Катамаранов. Найти его у Жилина так и не получилось. И вроде только был здесь, а Сереже на глаза ни разу не попался, сколько бы он по лесам его не кличал – не выходил. Домой Сережа зашел, как стемнело, мокрый весь, с волос на ковер капает. Мать так с порога на него и накинулась: где околачиваешься, Игорек твой приходил, голубики два ведра принёс, надо перебрать. Надо так надо. Ведро взял, руки по локоть в голубику засунул и замер. Чего он, Катамаранов, эту ягоду вообще притащил. Сидел всё лето в засаде, а тут на-те, возьми-те, кушайте на здоровье. Жилин от себя ведро отодвинул, руки о рубашку обтер, и как был в лес сиганул. Не видно ни черта, это Катамаранов, леший, в лесу, как дома, а он тут гость. – Игорь, – тьма кромешная, а идёт, как по ниточке за клубочком, – Игорь, ну ты где? Серёжа в валежник влетел, ветки сухие щёки царапают, ноги в торф проваливаются: – Игорь. Игорь сидит в малиннике, ягоду с куста обдирает, будто не слышит, как Жилин зовет его, надрывается. Спиной щетинится, точно дикий зверь. Имя он свое позабыл что ли. Сережа подходит к нему со спины, смотрит на чумазую шею в вороте драной майки – цвета не различишь, и такая нежность в нём просыпается. Жилин на разбитые коленки падает, в спутанные на затылке волосы утыкается. – Не пущу. Набегался, - руками обхватывает поперек груди. Зверь в его руках напрягается, сердце под рукою ходуном ходит. Жилин по бокам его гладит, успокаивает: – Хватит уже, Игорешь. – Поймал, мент, – Катамаранов голову назад запрокидывает, на плечо Сереге кладёт, в раз весь обмякает, стелится, – Малину будешь? И ладонь протягивает грязнючую, а на ладоне спелые ягоды уже сок дали – Сережа их ест прямо с руки.