Looking Glass

Его взгляд часто останавливается на ней, а её — всегда устремлён на него, но ей больше не на что смотреть. Здесь столько оттенков серого, лёгких и прозрачных, Извивающийся, танцующий туман. Щупальца касаются её глаз, губ. Поглощают все звуки. Это по-своему прекрасно, но она скучает по отчётливым формам, прикосновениям, цветам. Кроме серости здесь только его комната. Кровать, кресло. Письменный стол. И она — висит на стене. Здесь всё чужое, совершенно чужое, и это здесь теперь она живёт. Она слабо царапает зеркальную гладь. Он улыбается ей с другой стороны. ***** Она не знает, как давно заперта, время тут течёт иначе. Она уже перестала беззвучно кричать, угрожать, умолять, рыдать, биться в стекло. Теперь время можно измерить только его приходами и уходами. А между ними — совершенная тишина. ***** Иногда он обращается к ней. Она его слышит, он её — нет, и ему это нравится. Немая пленница, вынужденная слушать. Он невыносимо умён, как ей и говорили. Эта молодая версия монстра из её будущего — такая притягательная и совершенно жуткая. Она слушает его ладно скроенные речи, скользит взглядом по впалым щекам и упирается в глаза, в которых притаилась смерть. Пока он прекрасен, но она знает, что скоро всё начнёт меняться. Она хорошо запомнила всё, что удалось узнать об этом периоде его жизни. Но она совершенно беспомощна здесь — всего лишь призрак, танцующий в его зеркале. Другим придётся закончить работу за неё. Попытка убить человека с кошачьими рефлексами в магазине, забитом проклятыми артефактами, теперь кажется далеко не самой умной идеей. ***** «Я уеду ненадолго. Дела на континенте. В Албании. Похоже, та ещё дыра». Она знает, зачем он туда едет, знает, что там должно произойти. И хотя она очень давно уже не пыталась до него достучаться, сейчас она колотит по зеркальной стене обеими руками, умоляя: нет, нет, прошу. Она не осознаёт, не желает признавать, что перспектива навсегда остаться здесь одной взаперти пугает её больше, чем то, чем он собирается заниматься заграницей. «Почему ты так расстроилась, привидение моё? Уже скучаешь?» Похоже, его забавляет её реакция — ну что за капризный маленький мим! Он подходит ближе, останавливается прямо перед ней, проводит пальцем по позолоченной рамке, затем касается глади прямо перед её лицом — там, где с другой стороны текут её слёзы. И она прижимает ладонь к стеклу, пытается умолять глазами, угрожать глазами, но знает, конечно же, прекрасно знает, что это ничего не даст. Вообще ничего. Он такой красивый. Чудовищно. Он наклоняется ближе. Ближе, чем когда-либо. «Не грусти, маленькое привидение, скоро увидимся». И его дыхание туманом проникает сквозь зеркальное стекло и оседает в том месте, где прикасается её ладонь. Когда дверь за ним захлопывается, она стискивает пальцы и видит след от его дыхания. Её сердце вскидывается и замирает, колотится в беспорядочном ритме. Впервые что-то настоящее, осязаемое проникло по ту сторону зеркала, где она заперта. И она рисует букву «Т» в облачке, оставшемся после его дыхания. ***** Без него, этого зловещего маяка, она теряет связь со всем, что некогда имело смысл. Она забывает своё имя и готова поклясться, что её кожа — лишь иллюзия, горячечный бред. Ничего не остаётся, чтобы удержать её от распада. И в любой момент, в любое мгновение она просто сольётся с туманом, превратится в ещё одно призрачное щупальце. Она не слышит своих криков. ***** Когда он наконец возвращается, она плачет от облегчения, и ей глубоко наплевать, что он это видит и понимает. Если она не отражается в его прекрасных, ужасных глазах, то существует ли вообще? Её слёзы упоительны для него, он подходит ближе и прижимает ладонь к стеклу. Молниеносно она накрывает его руку своей — с другой стороны зеркала. «Том», — шепчет она. Его бровь приподнимается, уголок рта дёргается. И в глазах будто зажигается красный уголёк, когда он её слышит. «Интересно», — произносит он. Он может и видеть, и слышать её, и ей нужно торопиться, пока он не убрал руку и не ушёл. «Мы можем слышать друг друга, только если оба касаемся зеркала», — торопливо говорит она. Слишком отчаянно. Слишком требовательно. «Как удобно», — цедит он, в тёмных глазах — насмешка и холод. Но руку он не убирает. ***** Она отказывается отвечать на его вопросы. Это капельки власти в океане беспомощности, но она всё равно наслаждается яростью в его глазах. «Кто ты?» Она качает головой. «Откуда ты?» Она пожимает плечами. «Почему ты пыталась меня убить?» Она смеётся и плачет в ответ. Но она всё равно рада говорить с ним. Её голос — охрипший, словно отвыкший от собственного звучания, речь сбивчива и невнятна. Но она жаждет слов — и своих, и его, скрещения и соревнования умов. Это танец на очень скользком льду, но она так нуждается в нём после вечности, проведённой в безмолвии и одиночестве. И это так затягивает. Ускользать от его вопросов, острить, даже зная, что перевес всегда в его пользу, что это никогда не будет честной игрой. Она всё равно может утешаться его яростью, досадой, угрозами, пока изящно уклоняется от выполнения его требований. Так она чувствует себя почти живой. Может, она и правда ещё жива. **** Через несколько недель он придвигает своё кресло поближе, чтобы было удобнее говорить. Она клубится, прижимается к зеркальной глади всем телом. А он наклоняет кресло так, чтобы она словно бы лежала у его ног. Ну конечно. Она уже не чувствует возмущения. **** Здесь он читает, плетёт заговоры или говорит с ней. Она не знает, что он делает за пределами этой комнаты. Но однажды он возвращается откуда-то и не находит себе места. Она это видит, ведь уже так хорошо его изучила, все эти крохотные признаки, язык тела, выражения лица, и всё, всё это — совершенно бесполезная информация, правда же? Он перебирает книги, вертит их в руках, расхаживает туда-сюда, и вдруг останавливается рядом, где она уже ждёт, положив ладонь на зеркало. «Интересно», — бормочет он, а потом касается зеркала и вонзает в неё взгляд, настойчивый, яростный, всепоглощающий. И она вдруг снова ощущает его в своей голове. Как при первой встрече, в том жутком магазине. (как давно это было, господи, как давно? она не знает) Тогда это было быстро, грубо, он ворвался только затем, чтобы выяснить её намерения, — и потом сразу же заточил её в зеркало. Теперь он входит не спеша, перебирая воспоминания, ощущения, факты, и она задыхается в агонии, пока он опустошает её разум. Когда он наконец отступает, его зрачки огромны, а улыбка — сытая и искренняя. Как и злоба в его глазах. «Гермиона. Малышка-путешественница во времени. Ну и ну, сколько же ты хранишь в себе знаний». ***** Его жажда знаний абсолютна, ненасытна и убийственна, и он препарирует её разум, ликуя. Его волнуют не только знания о будущем, которые пригодятся на пути к бесконечному величию, но и арифметика, руны, магия элементалей — всё, за что только может зацепиться его беспокойный взгляд. Он говорит, что благодарен ей. Его ум — острее любого скальпеля, и ничто не может остановить его. И она сама рассказывает всё, что он хочет узнать, лишь бы не терпеть его в своём сознании. Но часто он всё равно входит. Чтобы узнать правду. Чтобы причинить боль. Потому что ему это нравится. «Что ты мне не расскажешь, я вырву из тебя сам». И она это знает, так что запрокидывает голову, смотрит ему в глаза и отдаёт, отдаёт. А он наслаждается, злорадствует, и отнимает, отнимает. И не скрывает довольного блеска в глазах, если ей всё-таки удаётся взять себя в руки, удержать свой разум и на какое-то время отбросить его. Он говорит ей, что она очень забавная. Не скучная. Совсем не скучная. «Подумать только, а я хотел засунуть тебя в сундук и утопить в море, навсегда похоронить в темноте и тишине. Нет, так мне нравится гораздо больше. Ты очень хорошо смотришься на стене моей комнаты. Ты ценная. Прежде всего — ценная». Ему ведь так нравятся редкие и могущественные вещицы, так ведь? Она именно такая. И даже лучше. ***** Теперь он раздобыл маленький столик для их уголка комнаты. И сидит, откинувшись в кресле, босиком, в удобных старых брюках и шерстяном свитере. Одну руку он положил на зеркало, в другой держит кружку с горячим чаем. «Я думала, ты сегодня занят? С друзьями». Эти имена ей знакомы, они отзываются в памяти отзвуками насилия и зверств. Имена, сочащиеся мерзким зелёным светом. Это последователи, поправляет она сама себя. Друзей у него нет. Он соглашается с ней, сам того не зная. «Они мне не друзья», — цедит он. — «Они полезны, как тебе хорошо известно, даже несмотря на то, что большинство из них — смертельно скучные и узколобые. Они не как…». Он вдруг останавливается, скривив губы и качнув головой. «Не как я», — думает она, и дрожит от всего невысказанного им. «Не как я». Верный своей змеиной природе, он не медлит, чтобы наказать её за свой промах. «Скажи. Тебе причиняют боль все те знания, с которыми ты ничего не можешь сделать?» Он смотрит с искренним любопытством, но улыбка кровожадна. «Гниёт ли в тебе это и превращается ли постепенно в зияющую гангрену весь твой разум, потому что всё это абсолютно некуда деть? Ты так много знаешь, но ты всего лишь отражение, бессильное и беспомощное. Ты не можешь остановить меня, ты вообще ничего не можешь. И как ты справляешься с этой мыслью?» Он поглаживает зеркало, в этих движениях — плавность и смертоносность, а в глазах — что-то древнее, первобытное, и ещё безумие — чистое, сияющее. «Я, наверное, даже высосать из тебя все соки не смогу. Ты ведь бесплотный дух, так? Думаю, если бы я попытался дотронуться, рука прошла бы насквозь». У неё в горле застыл ком, сердце колотится, как бешеное. Она не может отвести взгляд. Его душа распахнута, и безумие подсвечивает её изнутри. «Ты — самый необыкновенный дар, который я только мог преподнести себе. Благодаря тебе я предотвращу каждую ошибку в будущем. Благодаря тебе я сделаю всё правильно. И стану по-настоящему неуязвимым. Благодаря тебе». Его гениальность она тоже видит. ***** Он переставил письменный стол, и теперь, в перерывах между чтением, изысканиями и оттачиванием своих планов, задумавшись, смотрит не в окно, а на неё. «В твоей версии будущего я допустил ошибки. Хоть и победил. Слишком много фрагментов меня. Просто нелепо. Но я уже вижу, что это не повторится. Всё меняется. Факты, сама реальность. Я меняю их. Разве ты не чувствуешь?» «Нет», — шепчет она. — «Здесь я ничего не чувствую. Только тебя». Диким, полным ликования взглядом он скользит по её коже, горлу, ключицам, и на них словно наползает кромешная тьма. «Только это тебе и нужно чувствовать». Ей начинает казаться, что он прав. Он — её единственный якорь. Он — реален. ***** Теперь, когда бы он ни коснулся зеркала, чернильные кляксы вползают в серый туман. Эти пульсирующие пятна Роршаха невозможно разгадать, сколько бы она ни пыталась. Но ей нравится смотреть на них. В них есть ужасающая красота, они дурманят её разум, словно песни сирен. Иногда она сомневается, что чёрные пятна — порождения его рук. Возможно, они появились из её слёз — тех, что она проливает, когда уверена, что он не смотрит. ***** «Боюсь, я вынужден уехать со всей поспешностью. Англии с меня уже довольно». Она потеряла счёт годам и совершенно утратила представление о времени, но думает, что понимает, в каком моменте они сейчас. Она помнит женщину с медальоном и её несчастного эльфа. Он всё понимает по её лицу. Они теперь так хорошо друг друга знают, — эта мысль внушает ей и восторг, и ужас. «Да, я всё равно убил её. И мне понравилось. И этот медальон — мой по праву. Но сейчас я должен уехать на время. Там, в мире, ещё больше знаний, и я хочу знать всё». Это тот самый момент, когда он вдруг исчез на годы. Её присутствие и знания тут не повлияли, он всё равно собирается это сделать. Она чувствует, как сердце сжимают холод и паника. Представить только, она останется здесь, взаперти, без надежды, без него… Она устремляется к нему, и он, поддаваясь, пересекает комнату и кладёт руку на зеркало. «Возьми меня с собой». Он окидывает её ленивым взглядом — такой контраст с молниеносными движениями палочки, с помощью которой он упаковывает свои драгоценные книги, украденные сокровища, одежду, всю жизнь. «Я нужна тебе. Я и мои воспоминания». Он купается в её отвращении к себе. Облизывает губы, склонив голову. «Да. Да, нужна. Хочешь увидеть новые горизонты, может, звёзды на ночном небе? Она бешено кивает, и он усмехается коротко и зло. «Но я не хочу. Я хочу, чтобы ты видела только меня». Он отправляет её в дорожный сундук прямо перед тем, как захлопнуть за собой дверь. **** Он странствует по миру вдоль и поперёк, хаотично, без всякого смысла или цели, насколько она может судить. И всегда вешает её на стену в том углу, где находит приют на ночь, неделю или месяц. Ей кажется, что она улавливает призраки и очертания городов — Вашингтона, Йеля, Вены, Праги, Александрии — хотя он не позволяет ей даже случайный взгляд в окно. Она знает, что в каждом городе он посещает библиотеку. И возвращается, нагруженный книгами. И даже через зеркальную гладь она чувствует, как тёмная магия сгущается над ним. Её присутствие только сделало его ещё могущественнее. Кудри вьются вокруг её лица, сплетаясь в терновый венец. Он беседует с ней. И читает ещё больше, чем раньше. Но запрещает заглядывать в его книги. Какая расчётливая жестокость. Она ещё помнит, как любила книги, когда-то давным-давно в будущем. ***** Ему так быстро всё надоедает, даже со всем миром и его знаниями, брошенными к его ногам, и тогда он вспоминает о ней. И дразнит её, старается уязвить, ужалить, ранить. Это призрачная, ускользающая потребность на грани его презрения — в её ответе, её боли, её жажде. «Свет мой, зеркальце, скажи, ты ещё настоящая? Из плоти и крови?» «Белоснежка», — шепчет она себе под нос это имя из детства, и он её слышит. «Глупые сказки». «Это не сказка», — отвечает она и убирает руку. ***** «Ты странная. Я не могу прочесть твой разум полностью, даже когда я внутри него». Он в задумчивом настроении, непривычно спокоен, его мощная энергия словно унялась на время. Она не знает, в какой точке мира они сейчас, но этот пансионат из хороших. Он сидит перед ней, опираясь на локти, и глаза его мерцают беспокойным огнём. Словно лунный свет озаряет её душу, когда он смотрит, только это свет тёмной луны, свет затмения. Она не может выразить это словами, но чувствует, насколько они теперь дьявольски переплетены. И это больнее всего, что она когда-либо ощущала. И без этой боли уже невозможно обойтись. «Что ты собираешься со мной делать, Том? Нельзя же держать меня здесь вечно. Нельзя же. Невозможно». Он улыбается, и этот отблеск нежности только оттеняет жестокость. «Может, я никогда и не смогу прочесть тебя полностью, но знаю достаточно. Я знаю, что ты умна и опасна. Более чем опасна. Если бы ты выбралась, пришлось бы немедленно тебя убить». Он мягко смеётся, глядя ей в глаза. «Ну, не хмурься. Ты разве не знала? Если убивает тот, кого любишь, это не больно». «Я не…». «Любишь. Ты покинула своё время, чтобы убить меня, и теперь тебе некого любить, кроме меня». Этот совершенный ум, и эта красота, и сияющее безумие, — какое всё-таки печальное, роковое сочетание. «А тебе и поговорить не с кем, кроме меня», — думает она, но ничего ему не отвечает. Вместо этого отходит от зеркала. И прежде чем исчезнуть в тумане, кажется, успевает заметить на его лице разочарование. ***** Ей кажется, что они в Фесе, ей чудится далёкий призыв к молитве, и здесь самая древняя библиотека в мире. Тяжело утверждать наверняка, потому что он ревностно её охраняет, не дозволяя видеть и слышать ничего, кроме его самого. В какой-то момент она поднимает глаза и неожиданно видит его — совсем рядом, очень близко к стеклу, и он весь залит лунным светом. Значит, сейчас ночь. Полночь, думает она, когда их глаза встречаются. И чувствует, будто часть её души проходит сквозь зеркало. И достигает его. Она видит, что он тоже это чувствует, и самое удивительное и невероятное, что на пару секунд односторонняя связь становится двусторонней — он тоже стремится к ней. И тогда… и тогда… Он проходит насквозь. Проходит сквозь зеркало, и серый туман немедленно становится чернильно-чёрным, сплошные пульсирующие пятна Роршаха, красота и ужас. Он с усмешкой переводит взгляд с её расширившихся зрачков на трепещущую жилку на шее, её сердце сейчас выскочит из груди. «Я не был уверен, что это возможно. Но я изучал, как можно пройти. Я хотел… хотел узнать, какая ты на ощупь, если ты всё ещё из плоти, если ты настоящая, что ты почувствуешь, если я…» Он делает к ней шаг, но она не отступает. Нет, она стоит и ждёт его. Он улыбается, и это затмение внутри него, этот свет, который отсутствие света, переливается через край, течёт сквозь его глаза, его губы, достигает её… …И захлёстывает, когда он наклоняется и сжимает зубами жилку на её шее, словно коварный, плотоядный хищник, и прикусывает на несколько ударов сердца, и её плач — мольба, молитва? Он слизывает кровь, затем делает шаг назад и пальцем приподнимает подбородок, чтобы она смотрела ему в глаза. Он хочет видеть её лицо, когда берёт её, хочет входить и в её разум тоже, так что она обязана держать глаза широко раскрытыми. И она гордится собой за то, что успела спрятать намерение туда, куда он попасть не может. И он проникает везде, кроме этого места. Старое платье разорвано в клочья, он входит и в её тело, и в её разум, до самых глубин. Он разносит и сминает, разоряет и расхищает, пожирает её живьём, вылизывает досуха, пьёт её кровь, высасывает из костей мозг, сжимает до хруста, и она не противится. Потому что не было в её жизни ощущений сильнее, чем сейчас, когда он одновременно трахает и её тело, и её мозг. Она чувствует его своим хребтом, в глотке, но сильнее всего — в голове. Его торжество, его тьма, его алчность («моя, моя, моя») обволакивают её, пока он впечатывает её в чернильную тьму. Он заставляет её тело гнуться и изгибаться, исторгает из неё исступление и невыносимую боль, снова и снова нападает на неё, требует и берёт, но и позволяет ей брать тоже. Позволяет проскользнуть к нему в рот, вынудить его войти глубже, чтобы он коснулся там, где не может она сама. Может ли какая-то боль быть приятнее, чем эта? И он позволяет ей владеть им тоже, хоть совсем немного. И она не может насытиться, так что да, вот здесь, пожалуйста, да. Она и не знала, что ночь может гореть так ярко. Она должна отвести взгляд. Он смеётся, чувствуя, как она кончает, сокращается и расширяется, наружу, вовне, далеко за пределы её вселенной, его вселенной. И она тянет его за собой, касаясь, достигая, приближаясь к самой чёрной из лун. Забвение. Они умирают вместе. И оживают вместе. И потом он растягивается рядом с ней, насытившись, пальцы скользят по её рёбрам, губам, и (она почти уверена в этом) выжигают тёмные чары на её коже. Как прекрасно и отвратительно всё это. Как потрясающе, чудовищно правильно. И всё же… Она движется быстро, быстрее, чем когда-либо в жизни. Она хватает его палочку, и прежде чем он успевает сделать хоть что-нибудь, посылает самое разрушительное проклятье прямо в зеркало. И разбивает его — так же, как он разбил её, — и они оба видят, как комната с другой стороны исчезает. И потом, не обращая внимания на то, что он вцепился в неё, ломает палочку напополам. Она ещё ни в одном решении не была так уверена, но сердце её разбито, и тоска разрывает его. Потому что он слишком живой, слишком дикий и тёмный, чтобы обуздать его, слишком гениальный, чтобы оказаться взаперти в проклятой диораме сновидения. Вместе с ней. Она смотрит на него, прямо ему в глаза, и она совершенно спокойна, несмотря на то, что его ярость, раскалённая добела, прожигает ей кожу до костей. Он сжимает руками её горло, сильно, беспощадно, но пока что не лишая её воздуха. «Мне очень жаль», — шепчет она, и где-то глубоко внутри ей и правда жаль. «О, ты ещё пожалеешь», — отвечает он, и красный уголёк в его глазах — словно туманность в самой тёмной части космоса.