Гвоздика в твоих волосах

      Три дня тому назад...       Покидавшие город люди шли медленно, не один раз оглядываясь назад. Они оставляли здесь не просто дома, а всю свою жизнь. Но что они могли, кроме как волочиться по тропе, ведущей прочь в бедное и пугающее будущее?       Горожане побогаче покрепче вцеплялись в пожитки, с прищуром поглядывая по сторонам и держа ухо востро. Бедняки угрюмо брели вперёд, предвидя свою голодную и хладную смерть. А женщины с трепещущими сердцами прижимали к груди малых дитяток, а ребятишек по-старше — мёртвой хваткой держали за руку, и всё время шептали или бормотали слова: «Всё хорошо, всё хорошо...». Замыкали цепочку овдовевшие в тот день жёны, безудержно плачущие.       В этой толпе царила атмосфера безнадёги и горестного отчаяния.       И откуда им было знать, что земли, которые они силились представить в своих усталых умах, им не было суждено увидеть?       Ещё в самом их начале, беспорядки и борьба в Соборе на просочились за его пределы: уцелевшие инквизиторы побежали по городу, предупреждая своих сослуживцев, что Папа совсем обезумел (по словам одних) или достиг последней ступени просветления (по словам других) и стал одним целым с полчищами белых крыс. Однако, они также добавляли, что туда добрался тот самый мальчишка, первородной крови, и что сдаваться Папе на милость он не собирался. Белые крысы сцеплялись с чёрными, и не было ясно, кто сильней.       Инквизиторы не были глупы, они понимали, что если вдруг мальчонка победит, им придётся несладко: Инквизиция распадётся, а люди, потерявшие страх, вспомнят все их преступления и ополчатся против них, подобно черноглазым крысам. Только самые закоренелые фанатики, свято уверовавшие в непобедимость Епископа, посчитали, что им следует остаться или — более того — вернуться в Собор и помочь. Остальные, — а это было большинство, — махнули на «героев» рукой, бросили поста и убегали прочь, вон из города. Столкнувшись с толпой прогнанного прежде ими же люда, они бесцеремонно проталкивались меж них и продолжали бежать. И без того поникшие, горожане стали тесниться ещё сильнее другу к другу. Некоторые, кто совсем были на взводе, осыпали спины беглецов проклятьями и камнями. Все стали переговариваться, жужжа словно пчелиный рой. Все впали в беспокойство от неизвестности.       Что могло случиться?       Часть горожан решила закрыть на это глаза и недовольно отпихивала с дороги остановившихся и переговаривавшихся людей, напоминая, что им надо идти, пока крысы ещё не опомнились: эти существа почему-то забыли о людях и исчезли, утекая потоками в город, но это не значило, что ужасные существа не захотели бы вернуться. Другие же, а среди них был и люд, что богат да смекалист, не стали торопиться и задержались неподалеку от ворот, теперь с выжиданием наблюдая за городом и внимательно всматриваясь в высившийся грандиозный Собор, ярко выделявшийся на фоне тёмного неба, полного туч.

***

      Как только борьба Епископа и Хьюго окончилась победой мальчишки, мать Амисии и Хьюго распорядилась, чтобы забили в колокол. Лука взял это на себя. Милли же ехидно заметила, что колокол — дело хорошее, но не все так умны, чтобы догадаться обратить на него внимание. «Пока людям не скажешь в лоб — ничего до них не дойдёт», — заявила она, и решено было послать воровку вперёд.       Милли побежала вперёд, взбудораженная долгожданной победой и опьянённая чувством свершённой мести за брата.       Насмехаясь над спасавшимися бегством инквизиторами, она выбирала пустые улочки, где простыл людской след, и бежала по ним, играючи и резвясь, упиваясь снова добытой ею свободой, и так она добралась до городской стены. Взобравшись на крышу одного из домов, а потом запрыгнув на выступ и подтянувшись на самый верх, Милли перевела дух, согнувшись пополам и уперевшись руками в колени. Безрассудная, она потратила все силы, но на губах у неё была улыбка: ей нравилось подрагивание её тела и сладкое изнеможение. Это убеждало, что она ещё не сгинула вслед за братом.       Она увидела удалявшуюся гурьбу людей, бежавших солдат в виде отдельных крупиц и стоявшую под стеной небольшую толпу. Все оживлённо переговаривались и тыкали пальцами в сторону города.       Начал накрапывать дождь, совсем-совсем мелкий. Но он обещал перерасти в ливень, который заберёт все утраты и боль! Милли предвкушала, когда же наконец мать Амисии подаст сигнал.       Позади Милли забил колокол, оглашая округу пронзительными ударами. Это вдохнуло новые силы в девушку.       Она свела друг к другу ладони у лица и громко крикнула, что есть мочи, так, чтобы оглянулись все.       Люди вопросительно смотрели на безумную девчонку, ехидно смотрящую на них со стены.       — Эй вы!! — закричала она, поддаваясь к ним навстречу. — Епископ мёртв! Инквизиции больше нет!! Это ваш город!!       Она победно рассмеялась, а затем возбуждение покинуло её и она осталась один на один со своим обессилевшим телом. Милли больше не могла бороться со всей усталостью, ощутив как оказалась разом придавленной ею. Она рухнула вниз, на холодный камень, и смех её не кончался. Она смеялась, смеялась и смеялась. Она наклонилась вниз, уткнувшись лбом и двумя локтями в камень, не силясь справиться с весельем. А под конец, вперемешку, стал прорываться плач за каждый раз, когда приходилось оставаться сильной и сдерживаться.       Дождь не заставил себя ждать, застав город врасплох. И Милли всё так же плакала, не замечая, что вся одежда её промокла насквозь. Перед глазами у неё стоял один только образ брата, она всё время корила себя за то, что не нашла чудесного способа спасти его. Но между скорбью и отчаянием она неожиданно для себя почувствовала, что дрожала от страха. Лить слёзы уже не хотелось, когда Милли осознала, что Хьюго, будучи таким, каким он стал (или каким на самом деле был всегда), пугал её.       «Мне нужно убраться от них к чертям собачьим», — это решение словно возникло само, словно было произнесено кем-то другим у неё в голове, но оказалось столь желанным, что намертво утвердилось в уме Милли. Она успокоилась и, полная ненависти ко всем, кто был так или иначе причастен к смерти Артура, сжала зубы и кулаки.

***

      Толпу охватило безумие: все побежали обратно в город, яростно толкаясь.       «А я говорил! Я говорил!» — смазалась и утонула случайная фраза среди какофонии голосов.       Оставшиеся люди знали, что сейчас у них появилась не только возможность вернуть себе своё, потерянное, но и обрести то, за чем только потом, с опозданием, захотят вернуться ушедшие далеко вперёд.       Во многих проснулось чувство наживы: они не могли упустить такой прекрасный шанс, особенно зарясь на остатки имущества богачей.       Другие же в панике боялись потерять в этой суматохе то единственное — будь это дом или вещи, — что у них осталось там, внутри города, где ещё можно было найти прибежище.       Крики, вопли, ругательства, роняние друг друга на землю — вот они, звуки радости освобождённого народа.       На улицах воцарился хаос. Люди повсюду мельтешили, и везде был беспорядок. В глубине города, у опущенных ворот, закрывавших проход дальше, лежало тело молодого парня. Из спины его торчала стрела. Дождь лил, смывая кровь с его одежд и оставляя только въевшиеся багровые пятна. Он оставался неподвижен.       Лежал он одиноко, брошенный всем миром. Угрюмые тучи дополняли всю скукоту картины. Пусть во всём городе были беспорядки, но сюда отчего-то не приходил никто, это был заброшенный уголок, тихий и пустой. Отрезанный от всего мира, но не умиротворённый, а гиблый и пугающий. Только дождь, только доносившиеся из-за переулков голоса людей можно было расслышать там.       В то же время мимо пробегал один из богатых ремесленников, который выглядел изрядно потрёпанным и очень тревожным: он постоянно оглядывался, бормотал себе что-то под нос. Он был очень сухим, вытянутым и всё время сцеплял руки между собой, будто пытался удержать в них своё самообладание, но тщетно.       Он был настолько беспокоен, что и не понял, похоже, что этот закуток никто так и не смог найти и что тут он был в безопасности. Ремесленник всё время дёргался на каждый шорох среди шумного ливня, будучи промокшим до нитки.       — Так, где же я это, где же, — зайдя вглубь, повторял он; его ум совсем смутился, он даже не узнавал улочку. — Ох, тут где-то неподалёку дом кузнеца или пепелище от него, а это... это... — рассуждая, он подошёл в сторону ворот, — воро-...       Договорить он не смог. Его взгляд наткнулся на какой-то странный мешок, валявшийся около опущенной железной решётки. Подумав, что возможно это оставленное торгашами добро, он подошёл и, щурясь сквозь дождь, протянул руку.       Вот только рука его легла на что-то холодное, но чрезмерно плотное для мешка. Он нащупал кость и, похолодев, с ужасом разглядел, что он трогал какого-то бедолагу за плечо. Вскрикнув, он дёрнулся назад и, не удержав равновесия, поскользнулся и сел.       Сейчас ремесленник разглядел лежавшего без чувств парня и торчащие стрелы. Уже видавший трупы, но точно их не щупавший, старик оторопел. Он не мог сдвинуться с места. И к своему ужасу он разглядел знакомую одёжку. «Быть не может», — подумал он и, колеблясь, наклонился вперёд.       Он узнал и его крупный нос, и тёмные густые волосы, даже несмотря на то, что они были мокрыми и прилипли к лицу и голове. И он узнал его лицо. «Это же сын покойного кузнеца! — воскликнул он про себя и ахнул, схватившись рукой за рот. — Им ещё дом сожгли... Ах, бедолага. Он же был совсем ребёнок».       Сердце ремесленника сжалось. Покойный кузнец был его хорошим другом и весть об его кончине, а затем изничтожение инквизицией их фамильного дома — были и без того горькими вестями. Но ремесленнику хотелось верить, что сынишка спасся. И вот, его надежды оправдались: быть может, мальчишка ещё был жив.       Конечно, он допускал мысль о том, что это кто-то похожий: сквозь дождь и грязь, облепившую тело парня, было сложно убедиться, что это был именно Родрик. Однако ремесленник был настроен твёрдо, он хотел рискнуть.       Поднять самому этого грузного парнишку оказалось делом непосильным для того, кто уже лет двадцать не держал в руках ни одного инструмента и лишь посещал встречи гильдии. Ремесленник был раздосадован, и похоже ему оставалось только уйти, но что-то не давало ему сдвинуться с места.       И тут он услышал голос.       — Месье Рауль? Месье Рауль?! — негромко кричал кто-то, явно опасаясь привлечь излишнее внимание.       Месье Рауль отвлёкся от попыток сдвинуть тело Родрика и осторожно выглянул на узкий проход, через который пришёл сам. Там стоял его частый собеседник — доктор Фабрис Рено. Месье Рауль посчитал это знаком свыше и впопыхах побежал к нему.       Прежде чем Фабрис успел позвать его снова или же разглядеть сквозь дождь приближавшуюся фигуру, его схватили и потянули за края одежды в переулок, зайти куда он даже и думать не хотел. Перепугавшийся, он уже перебрал в уме все возможные ошибки прошлого и вспомнил имена тех, кто мог держать на него зуб из неудачных пациентов. Трясясь, он писка издать не сумел, и только пробормотал дрожащими губами:       — Экю, экю, дам много экю... любые лекарства...       — Чего? — спросил его в ответ знакомый голос, и Фабрис оживился.       Его отпустили под небольшим навесом и он увидел перед собой растрёпанного, взбудораженного старика-Рауля. И как же он был ему рад!       — Месье Рауль! — воскликнул Фабрис, будто это единственная фраза, которую он тараторил прежде и сможет тараторить впредь.       Но Месье Рауль не изменил своему бесноватому настроению и только помахал рукой.       — К чёрту всех месье. Мне нужна твоя помощь.       Фабрису не требовалось много времени, чтобы прийти в себя и снова стать таким же пронырливым, осмотрительным и скользким, как прежде.       — Помощь? — повторил он, кривя лицо и выражая искреннее неудовольствие подобным словом. — Мне, помнится, мы уговаривались только на совместное путешествие к Вашему дому. Вы обещали вознаграждение, а не обременение.       Месье Рауль нахмурился. Его слишком беспокоил охладевший Родрик, чтобы снова вступать в перепалку с этим докторишкой, готового испустить дух буквально мгновения назад.       — Будет, дам вдвое больше. Только с нами будет попутчик.       Фабрис взныл, а затем протестующе замахал руками.       — Я ни с кем не собираюсь делить долю и вшиво-блохастых, коих Вы решили подобрать, — всё ещё стараясь не повышать голос и сохранить негромкий тон, говорил он с ярым возмущением, — лечить не буду.       — Это не бродяга. И не проходимец. И твоих денег не тронет, — резко ответил Месье Рауль, сытый по горло препирательствами с этим человеком. — Это Родрик, сын кузнеца Франциса.       — Что-что? — переменился в лице Фабрис, с любопытством заглядывая за плечи Месье, ища парнишку. — Разве их двоих не казнили инквизиторы?       — Они так нам сказали, — подтвердил Месье Рауль, оглаживая мокрую седую бороду. — Но похоже, дело там было нечисто. Сейчас все они бежали — а мальчишка может всё рассказать.       Фабрис колебался. Месье Рауль был склонен участвовать в сомнительных и обременительных делах, где за его сострадание он сам навлекал на себя беды. Франциса и Родрика силой забрала из дома инквизиция и о них с тех пор не было никаких новостей. И тут, ни с того, ни с сего...       — Вы сказали, я должен помочь? Почему-то это он сам не пойдёт с нами? — приподняв брови, вкрадчиво поинтересовался доктор.       Месье Рауль вздохнул. Он предвидел вопрос этого пройдохи.       — Идём, — сказал он и нырнул в проливной ливень.       Фабрис огляделся по сторонам, посмотрел назад, проверяя, не нашёл ли эту прореху кто ещё, и всё-таки последовал за Месье Раулем. Они пришли к воротам, но там никто не стоял, и доктор снова забеспокоился: быть может, Месье Рауль задумал от него избавиться? Он тревожно переплетал пальцы друг с другом.       — И... — он кашлянул, неуютно ёжась от повисшего молчания, — где же... он?       — Посмотри вниз, — сказал Месье, остановившийся у самых ворот и присевший на корточки.       Опустив взгляд, доктор воскликнул. То, что казалось ему бесформенной грудой, оказалось телом. И, похоже, Родрика.       — Да он мертвец! — возмущённый глупостью собеседника, сказал Фабрис, видя неподвижного, лежащего без чувств Родрика.       При таком дожде и холоде и неизвестно сколько — кто мог выжить?       — Ты тут лекарь, тебе это проверять, — упрямо настоял Месье, мысленно причитая на жалкое существо доктора. — Нам нужно дотащить его до моего дома, ты осмотришь его и выходишь, если он жив. Если мёртв, это будет моей заботой.       Фабрис взвился.       — Нет-нет-нет, я в это дело не полезу, можете хоть Божью сотню раз просить... Знаете, Вы, вот Вы давно мне докучаете и я уже довольно продолжительно как сыт Вами по горло. Я не разделяю Вашей глупости и пусть Вам впредь помогает какой-то прочий дурак.       Он намеревался уйти, но Месье Рауль вскочил, схватил его за локоть и притянул вплотную к себе. Фабрис каждой клеточкой тела ощутил его злобу.       — Вдвое и с половиной больше. Или помяни моё слово, я вышвырну тебя на самую скверную улицу в руки Йосефа Верне... — процедил сквозь зубы Месье Рауль, но окончить фразу ему не пришлось.       — Ладно! — выдернув локоть, негромко воскликнул доктор. Он брезгливо отряхнулся, несмотря на то, что всё равно остался полностью промокшим. — Хотите втянуть меня в Вашу канитель? Чёрт бы Вас побрал, но ладно. Я выполню работу, но больше никого из обездоленных и больных к списку не приписывайте.       Его бурчание утонуло в шуме дождя, и вдвоём, Месье Рауль и Фабрис, подняли за подмышки Родрика. Доктор ещё пытался выказать возмущение, но Месье Рауль сумел его утихомирить, и так они потащили парнишку в сторону дома врача, остерегаясь мест, откуда доносились восклицания и голоса встревоженных людей.