Гвоздика в твоих волосах

      Прошёл месяц. Лукас и Амисия обустроили новое жилище и заботились о Хьюго, пока Беатрис оставалась в беспамятстве.       Их домик был на отдалении от деревни, прямо на берегу речушки. Это место окружали поля, за которыми виднелся лес. Никто из их троицы ещё не успел побывать там: каждый день им хватало того, чем заняться. Амисия заботилась о доме и о Хьюго, а Лукас выхаживал больную Беатрис. Это не было чем-то новым для них, не вызывало усталости, ведь они уже давно привыкли справляться со всем самостоятельно и не ожидать поблажек. Хьюго помогал Амисии разве что со стиркой в речушке, а в остальном был полностью поглощён изучением местных полевых цветов. Между тем, троица обживалась в их новом доме, постепенно придавая больше значения своему окружению.       Деревня рядом с ними была условно поделена на две части деревенскими. Ближе к домику Амисии, Лукаса и Хьюго располагалась «чёрная», заброшенная, часть, которую никто и не думал восстанавливать после набегов крыс, а заходить туда люди запретили друг другу. Причины они умалчивали. В итоге деревня выглядела как два чуждых друг другу мира: часть была заброшенной, смердящей и чёрной, а другая — полной надежды на новый мир, отстраиваемой и светлой. Даже те деревенские, чьи дома раньше были среди «чёрной» части, предпочли переселиться к своим соседям, с кем были получше отношения, или родственникам. Согласно решению всех жителей, о котором они невзначай сообщили детям сразу после их приезда, посещение заброшенных домов с заколоченными дверьми было под запретом.       Наслушавшись от деревенских предупреждений никогда не заходить в несчастливую часть деревни, Амисия и Лукас поначалу этому следовали, но дни шли один за другим, а жители, казавшиеся вполне приличными и добрыми людьми, преображались как только о ней заходила речь. Они быстро обрывали разговор под любым предлогом и удалялись. Каждый раз. Амисия и Лукас чуяли в этом недоброе. И, обговорив это между собой, решили, что им во что бы то ни стало следовало узнать про секрет деревни.       Они уговорились обследовать их следующей ночью. К тому же, они могли бы найти новые материалы и ингредиенты для зелий. Надеясь на лучшее, они пробрались в запретную местность под покровом ночи.       Двери были накрепко заколочены, а вот окна — слабее. Вместе они расшатали доски, сорвали их и, кивнув друг другу, вдохнули поглубже и залезли вовнутрь по очереди. Несмотря на то, что они подозревали, что что-то было не так с этим местом, они всё же надеялись, что ужасы их оставили и они смогли бы заново зажить как в прежнем мире, где было спокойно и хорошо, а значит — они были обязаны найти здесь пустые захламлённые комнаты. Но после стольких безоблачных дней путешествия под открытым небом среди лугов… стоило им встретить людей — и всё снова было омрачено.       Стало очевидно, почему их так стращали. Амисия и Лукас обнаружили других жителей. Неживых. Они поняли, что здесь когда-то оставляли людей: покусанных или раненных — обречённых на смерть в мучениях — или уже мёртвых. Около одной стены трупы лежали друг на друге, а где-то скелеты или тела просто валялись в разнобой. На стенах и дверях были видны следы ногтей, порезов, бессмысленных ударов. Трупы были как полностью обглоданными — с только оставшимися костями, — так и просмоленные, с остатками гнившей плоти и крысиных «домиков». Было очевидно, что кто-то действительно погиб от крыс, а кто-то умер через время, по другим причинам.       Как выжили остальные? Скорее всего для них это был единократный набег крыс — можно было убежать, и на утро следующего дня, или позже, вернуться. Эти дома стали тогда кладбищем: и для мёртвых, и для живых, — что означало только одно. Вернувшиеся выжившие жители, все, как один, либо, зная о жертвах, смирились с их участью, либо были одними из тех, кто сам заколотил двери и окна домов.       — Они пошли на сделку со своей совестью, — зажимая нос от вони и, морщась и отворачиваясь, сказал Лукас, ощущая, как тошнота подступала к горлу.       — Это ужасно. Они все предпочли уговориться оставить двери домов заколоченными. Они не дали им даже шанса… — отвечала Амисия, не моргая смотря на трупы.       У неё мурашки пробежались по коже от воспоминаний о жутких криках людей, на которых нападали крысы, и о том, как эти самые крысы съедали их у неё на глазах. «Кто бы смог это стерпеть: спать и есть под эти звуки, и зная об этом?» — спрашивала она себя.       Конечно, Амисия и Лукас договорились никогда не говорить об этом Хьюго.       — Он не должен об этом узнать, — Амисия не могла оторвать взгляда от трупа женщины, вцепившейся в обглоданные кости ребёночка.       — Тогда мы не сможем остаться здесь надолго… — вздохнул Лукас, повязавший нос и рот платком и копошившийся в сундуке с вещами. Потом он издал невесёлый смешок: — Или придётся наделать как можно больше воспламеняющегося порошка и поджечь это всё после того, как соберём, что нам нужно.       Повисло молчание. Лукасу стало не по себе. Он обернулся на Амисию, её взгляд, такой же ледяной как и секунду до этого, но теперь устремлённый на него, не внушал ему ничего доброго.       — Амисия! Я пошутил. Даже не думай об этом.       Амисия недовольно хмыкнула. Лукас снова вздохнул, мысленно себя ругая за лишние слова, когда он сам уже успел насмотреться на отчаянность его подруги. Когда он вернулся к обыску сундука, Амисия еле заметно улыбнулась краем губ: «Как его легко провести…» Но почти сразу снова помрачнела, то и дело поглядывая на трупы. Казалось, что крысы должны были страшить её больше всего на свете, однако вновь и вновь страшнее них оказывались люди.

***

      С тех пор, Амисия и Лукас меньше общались с деревенскими, стараясь списать это на свою занятость и хворь их «общей матери». Казалось, люди не придали этому значения. И слава Богу. Пожалуй, у них хватало личных забот.       Амисии и Лукасу это было на руку: уж очень им было не по себе взаимодействовать с теми, кто смог пойти на такой поступок. Они думали о том, куда ещё смогли бы податься, но они и так убежали так далеко как смогли. Куда дальше?       Ничего не оставалось как продолжать обживаться и в редкие ночи наведываться в заброшенные дома, в каждом из которых был хотя бы один труп. Зато они нашли там много полезного: от одежды, до инструментов и ингредиентов. Особенно рад им оказался Лукас, хотя именно ему было тяжелее всего мародёрствовать. Амисия шутила, что он стал настоящим алхимиком:       — Ты теперь готов сделать всё, лишь бы поиграться с зельями, даже пойти наперекор своим принципам.       Лукаса эта шутка не впечатлила.       Хьюго, в свою очередь, всё больше и больше улыбался. Амисии хотелось верить, что это значило, что он забывал о прошлом или думал об этом как о плохом сне и благодарила Бога за то, что её братик собирал цветы, помогал им готовить, читал с Лукасом привезённые ими с собой книги и охотился на бабочек и светлячков. Всё, что оставалось у них как напоминание о грустном: по-прежнему спавшая мать и не оставляющие лично Амисию воспоминания о Родрике, сопровождавшие её и днями, и ночами.       «Наверное, он был бы рад… Если бы увидел, что у нас теперь всё хорошо», — успокаивала себя Амисия. Тем не менее, ей не становилось легче.

***

      Беатрис стала приходить в себя, но была слишком слаба, чтобы вставать с постели. Стараниями Лукаса Беатрис постепенно выздоравливала, могла уже говорить. Это особенно обрадовало Хьюго.       Он часто обнимал её, приносил цветы, рассказывал о том, что видел за время их пути сюда пока она спала.       Что нельзя было сказать об Амисии. Она была рада пробуждению матери, но каждый раз находила предлог, чтобы избежать тесных встреч. Амисия сама не понимала, почему её что-то внутри отталкивало от Беатрис. Стоило посмотреть на неё — и на душе воцарялся холод. Амисия видела их связь с Хьюго, но не могла разглядеть и капли этой любви во взгляде Беатрис к ней.       «Кто я для неё?» — время от времени спрашивала себя Амисия, отстраняясь всё больше и больше. Но хуже всего было то, что она чувствовала и опасность от Беатрис: Амисия знала, что ей не понять Хьюго. Для неё он был «странным», «непонятным», «представляющим угрозу», а не маленьким мальчиком. Не её сыном. Не Хьюго. Он был «носителем Макулы». Амисия видела это в каждом жесте Беатрис, и некая сила внутри девушки вопила, что она обязана защитить Хьюго и спасти его в первую очередь от Беатрис.       — Почему так? — вновь покидая дом, уходя подальше, врезая кулаком по коре деревьев, кричала на себя Амисия.       Раны кровоточили, она сдерживала слёзы, закрывала глаза и, часто дыша, прислонялась к коре лбом. Она закрывала глаза, затихала и напоминала себе, что они победили. Что бояться уже нечего.       — Мама… любит Хьюго. Она его вылечит, — говорила она себе и внутреннее противоречие сходило на нет.       Амисия возвращалась, Лукас замечал её руки, и, как всегда, взволнованно приносил мази и повязки.       — Некого калечить, принялась за себя? — спрашивал он её, а Амисия только отвечала слабой улыбкой, пряча свои сомнения за отведённым взглядом.       Беатрис подзывала её к себе, приобнимала и целовала в лоб. Амисия закрывала глаза. Она заставляла себя верить в то, что их мама была лучом надежды для них и нужна Хьюго. И тогда внутренний страх отпускал её.       Со временем он совсем исчез, и Амисия стала доверяться матери. У этой семьи: Амисии, Лукаса, Хьюго и Беатрис, — заладился быт. Беатрис набралась сил и снова начала ходить, взявшись за исследования, чтение и работу по дому. Лукас же ходил за ней как маленький утёнок, называя Беатрис своей «Магистрессой», новым Учителем.       Хьюго продолжал быть собой и был в этом прилежен, то и дело доставляя всем хлопоты проказами, а Амисия обеспечивала им еды, находила работу и отправлялась на ночные вылазки в дома, поскольку Лукас не мог отправляться с ней, чтобы избежать подозрений Беатрис.       Они не решились рассказать ей о тайне деревни, не желая волновать после болезни, но было ясно, что она что-то подозревала. Деревенские и так относились к ним хоть и равнодушно, но с ноткой осторожности: всё реже они обменивались приветствиями или вступали с детьми в разговор. Особенно, когда Беатрис стала выходить из дома — теперь это были не только дети, а ещё и сознательный взрослый. В конце концов, одной ночью Беатрис поймала вылезавшую через окно Амисию, и они с Лукасом всё рассказали.       — Магистресса, — вступился Лукас, поглядывая на раздражённую Амисию, чей локоть возмущённая Беатрис всё не намеревалась отпустить, — мы не хотели волновать вас. Вы бы не захотели остаться, а вы ещё слабы, и мы…       — Довольно, Лукас, — сказала негромко Беатрис, следя за спящим Хьюго. Она позволила Амисии вырвать свою руку и отойти за Лукаса. Сдерживая свой гнев, она собралась с силами и подытожила: — Больше никаких тайн. Мы все — одно целое. Здесь нам нельзя оставаться, они узнают, что вы бывали в домах и тогда уже нас не отпустят. Подумайте о Хьюго. Уходить надо сейчас же.       Лукас и Амисия молчали. Лукас бросил на неё взволнованный взгляд, но увидел, что она отвернулась, скрестив руки на груди. «Я знаю этот взгляд, — подумал он про себя, сетуя на то, что его подруга снова вышла из себя. — Она ещё долго будет злиться. Надо будет её успокоить».       — Да, Магистресса. Простите нас. Позаботьтесь о Хьюго, а мы с Амисией займёмся сборами.       Беатрис кивнула. Бросила короткий взгляд на упрямую дочь, но промолчала и, забыв о ней, поспешила к Хьюго. Ласками и добрыми словами она осторожно разбудила спавшего как младенец сыночка. Он еле разлепил глаза, зевая, и она помогла ему встать.       Амисия что-то ворчала себе шёпотом под нос, когда Лукас коснулся её плеча.       — Эй, не сердись, — еле слышно сказал он ей, пытаясь перехватить её сердитый взгляд.       Амисия пыталась удержаться, но всё же взглянула на него и была обезоружена его нежной улыбкой. С ним она чувствовала себя спокойно и в безопасности.       — Всё будет хорошо, мы сами собирались уезжать, — напомнил он ей, чувствуя как гнев спал.       Амисия улыбнулась в ответ, вдохнула поглубже и коснулась его руки. Лукас смутился, кашлянув, и поскорее отнял свою руку: прикосновение Амисии его обожгло. Он пробормотал что-то про алхимические инструменты и ингредиенты и пошёл собираться, а Амисия, оставленная в недоумении, слегка пожала плечами и решила собрать всё остальное.       Не в первой им было собираться в короткий срок. И вот они уже были с новой лошадью, старой повозкой и одетые в плащи с капюшонами. Амисия держала в руке зажжённый факел, сидя за Лукасом, управлявшим повозкой.       Спрятанные тьмою ночи от спящих соседей, они отправились в путь. Дальше из своих земель идти не было смысла и они поехали обратно, по знакомым тропам.

***

      Их следующим домом стало одно из городищ, где они уже бывали. Но после всех нападений и прошедших дней, количество кочующих странников стало выше чем когда-либо, и их семью никто не вспомнил. Они смогли зажить более-менее спокойно среди людей, не прятавших мёртвых в заколоченных домах.       Так с нападения Инквизиции минуло шесть месяцев, когда в дверь их нового дома постучали. Открывшей Беатрис вручили послание: Орден алхимиков призвал их в Прованс, пообещав помощь в излечении Макулы.       У Амисии это внезапное приглашение от людей, сумевших их отыскать спустя столько месяцев, не вызвало доверия, но Беатрис была тверда в своём решении, она упомянула, что Хьюго пока что выглядел хорошо, но внутри него набирала силу буря. Беатрис, Амисия и Лукас стояли втроём, в доме, оставленные наедине ушедшим посланником. Амисия безотрывно смотрела на беззаботно игравшего с деревяной лошадкой Хьюго на полу. Лукас заверил её не волноваться и что он уверен в знаниях Ордена. Это был их шанс!       Амисия согласилась. И они отправились в Прованс.