2020
23 сентября 2020 г., 07:00
***
Темнота. Хадсон приходит в себя и не сразу понимает, почему не может шевельнуться. Он сидит на полу, связанный, в самом тёмном углу их собственного офиса. Сзади что-то настойчиво шевелится. Это Бэйб — они привязаны к тяжёлому стулу спина к спине, в точно таком же беспомощном положении. Темнота. Толком не понимая, зачем он это делает, Хадсон вслепую нащупывает пальцами ладонь подруги и успокаивающе сжимает её холодные пальцы. Опять зажмурился, моргнул. Вспышка света. Двое крепких мужчин в масках деловито обносят офис, скидывая технику в мешки. И зачем только Бэйб Карано заставила Кензи снять скрытые камеры? Снова темнота. — Никогда не думала, что скажу это… особенно тебе, — слышится тихий, прерывистый голос подруги у самого его затылка. — Но мне страшно, Хадс. — Всё будет хорошо, — неестественным, слишком ровным голосом отвечает парень. Бэйб за его спиной испуганно напрягается, чувствуя, как он задеревенел. Но Хадсон уже не здесь. Картинки из далёкого, тщательно похороненного детства безжалостно режут глаза, прорывая темноту. «— Мама, мне страшно… Самый дешёвый, криминальный и неблагополучный район Нью-Йорка. Сын с матерью лежат в кровати в своей крошечной комнатке. Что-то вроде убогой общаги с картонными стенами. Из-за перегородки доносится оглушительная грязная музыка, крики и звон разбитого стекла. — Всё будет хорошо, малыш, — шёпотом успокаивает мать и тихонько запускает дрожащую руку под подушку. Нащупывает металл. Проверяет, не делся ли куда давно купленный на чёрном рынке пистолет». После редкой умной фразы из его рта всегда должна следовать отборная глупость. Что-то вроде защитного рефлекса. Привычка, спасшая ему жизнь. — Поиграем в города? — произносит Хадсон на автомате, глядя в пустоту перед собой. Ему на самом деле не интересен этот разговор с Бэйб. Настоящий вопрос он сейчас задаёт той, из далёкого прошлого: «Мама, почему это "хорошо" никак не наступит?» Но ответ он получает от другой женщины. — Да что с тобой не так?! — Карано сердито пихает его локтем в бок, хотя ещё несколько секунд назад искренне переживала, всё ли с ним в порядке. «А действительно, что со мной не так?» Больше всего на свете Хадсон Гимбл боится вспоминать своё настоящее прошлое. Он знает: стоит потянуть за одну ниточку, и запустится страшная цепная реакция, которая уничтожит его хрупкий мир. «…Это моя прабабушка Гэмми…» «…Ты словно моя тётя Джуди до принятия лекарств…» Наверное, со стороны это забавно, что у мальчика, который постоянно на ходу выдумывает безумные истории о своих родственниках, никогда не было никого, кроме затравленной мамы. Удобно быть признанным городским чудиком. С тобой никогда не обсуждают серьёзные темы, тебя не принимают в расчёт. А если взрослые вдруг спросят о том, о чём они знать не должны, всегда можно выдать феерическую чушь. «…Я родился с пятью пальцами на ногах…» Их «вылазка в лес» закончилась травматично и своей главной цели не оправдала. Никто из ребят так и не вспомнил, когда у Хадсона день рождения. Ну и ладно. Он всё равно никогда его толком не праздновал. Денег вечно не хватало (этот дурацкий пояс и шляпу ему когда-то подарила Софи от жалости), жизнь была слишком сложной и серой. Тут не до праздников. Хадсон Гимбл всегда понимал, что рано или поздно его тайна будет раскрыта — это простой закон вселенской иронии. Однако его не могло не радовать, что до сих пор разоблачения не произошло. Друзья-игроделы так и не заметили, что Хадсон Гимбл — это совсем не тот весёлый дурачок, за кого себя выдаёт. Может, им просто всё равно. Или парень слишком гениально играет свою роль? А быть может, он и сам уже окончательно запутался, где заканчивается сказка и начинается правда? «Мама смотрит на него рассеянно, но настойчиво. Зная, что означает этот затравленный взгляд, сын послушно кивает и уходит в свою комнату. Он берёт старый планшет, надевает наушники и делает вид, что смотрит мультики. Плачет, громко и фальшиво смеясь, чтобы заглушить шум. Малыш Хадси всё никак не решается сказать мамочке, что наушники поломались. Вот уже полгода в его "мультиках" за стеной громко ругаются голосами родителей. Мальчик маленький, но умненький. Он знает, что мама смертельно расстроится, узнав о поломке и этих голосах. Сынуля никак не может этого допустить. Папочка ведь запретил обижать мамочку! Вот и приходится каждый день делать радостный, беззаботный вид». Хадсон никогда не спрашивал у мамы, как она, коренная уроженка Нью-Йорка, вообще оказалась в глуши Техаса? Зачем связалась с таким редким козлом, как его отец? Хадсону было достаточно и того, что после громкого развода мама осталась без единого гроша в кармане. Она вернулась на родину, поселилась в самом дешёвом и опасном районе города и изо всех сил пыталась заработать хоть какие-то копейки, чтобы вытащить их из этой социальной ямы. Школа, в которую он ходил, была ничуть не лучше их заплесневелой квартиры. Каждый вечер мама приходила с работы мёртвая от усталости и молча обрабатывала сыну свежие раны после драк. На его бледной подростковой коже всегда было убийственно много фиолетовых синяков. И каждый вечер они мысленно ругали себя. Мама — за то, что она дура и не может обеспечить единственному сыну нормальную, безопасную жизнь. Она плакала. Сын — за то, что опять расстроил маму своим побитым видом. Он тоже плакал, но при этом громко, истерически смеялся, подражая телевизору. Прошло время. Денег по-прежнему отчаянно не хватало, но теперь благодаря маминым подработкам сын ходил в более-менее приличную школу. Это уже было огромным достижением. А дальше всё закрутилось как в глупой сказке. Одноклассницы создали мобильную игру, она внезапно стала мегапопулярной, девчонки открыли свою собственную компанию и взяли Гимбла на работу. Вернее, Хадсон просто сам себя туда принял, пришёл и сел на диван, а никто не стал спорить. Судебные иски, нарушение авторских прав, вынужденное сотрудничество с Дабл Джи, крутым рэпером, и… точка. «…Выходит, богатые тоже плачут…» Он правда этого не знал. Всё детство маленькому Хадсону казалось, что абсолютно все мировые проблемы происходят исключительно от отсутствия зелёных купюр. Но ведь у знаменитого рэпера этих денег было навалом! Почему же он тогда постоянно плачет и бесится? Неужели в этом мире существуют такие проблемы, которые нельзя решить за наличку? Зелени в карманах Хадсона по-прежнему не хватало, но к старым травмам прибавились ещё и новые проблемы с удержанием легенды: «…— Даже если бы он и был здесь, как бы мы смогли заглянуть в мозги к человеку? — Мой папа смог бы заглянуть к нему в мозги. Он нейрохирург. — Нет, Хадсон, твой папа дантист. — Эй… точно!..» Как можно запомнить, кем работает несуществующий в твоей реальности человек? Неудивительно, что Хадсон тогда перепутал «своего» выдуманного отца с отцом того неудававшегося парня Бэйб. Это было слишком близко к провалу. Образ милого дурачка многое списывал, но лишняя осторожность в разговорах никогда не помешает. Не рассказывать же этим благополучным друзьям свою грязную правду. «…— Эй, хочешь подняться со мной на крышу и посмотреть, как она полетит? — Ящерицы не летают. — Летают, пока не упадут!..» Такой энергозатратный образ требовал колоссального количества сил. Создавать глуповатое впечатление, используя тысячи мелких ужимок, всё помнить, держать марку и при этом блокировать внутренний волчий вой внутри себя. Образ весёлого клоуна душу не лечит. Хадсону даже некому было рассказать, как на самом деле хреново ему живётся в этом мире. «…— Попался! — В каком мире я живу?! — В моём!..» «…— Будь я на своём месте, я бы тоже испугался. — Ты на своём месте, Хадсон. — Если бы…» Иногда этот затянувшийся цирк ему до смерти надоедал. Жутко, до дрожи хотелось остановиться, сорвать маску и всё рассказать друзьям. Но Хадсон вовремя вспоминал, что утекло слишком много воды. Тамошние истории были явно не для их нежных ушей. «…— Ну, ты установил давление на сотню? — Да, на сто тысяч. — Класс, это будет просто… на сто тысяч?! — О, да. — Но зачем? Я же сказал на сотню! — О, ну я решил, что разница не велика…» Всё, что ему оставалось — это продолжать быть гениально глупым. Трип, тебе должно быть стыдно не знать, что сотня — это детский лепет для такой системы. И не важно, откуда уличный чудик знает, какое именно нужно ставить давление. «…— Мой папа поёт оду бургеру. — Мне бы такого папу…» «…— Я люблю тебя, Хабенс! — Меня зовут не так, но мне всё равно!..» Как можно заметить, дружба с Трипом Гровером не принесла Хадсону ничего хорошего. Только глухую черную зависть. У Трипа был настоящий отец. И пусть Даб был своенравен, эгоистичен и часто забывал о существовании своего отпрыска, но когда было нужно, он за сына стоял горой. Даже к Хадсону по-своему, терпеливее относился, всё-таки лучший друг его сына. Гимбл безумно, до скрежета зубов завидовал. Трип был хорошим парнем, но это его никак не оправдывало. Почему у Гровера было всё, а у Хадсона — ничего? Иногда Гимблу казалось, что Даб совсем не против, чтобы тот шёл в вечном комплекте с Трипом. Сыном, конечно, называть не станет, но отцовский совет всегда даст. И тогда память услужливо напоминала мальчику, почему их «хорошо» никогда не наступит. Одна маленькая ложь из детства потянула за собой целую цепь, и вместе они образовали огромного монстра под кроватью, которого уже невозможно выдать наружу. Он мог бы стать идеальным, негласным сыном для Даба, если бы продолжил быть его личным помощником вместо Банни. Но Хадсон Гимбл — глуповатый паренёк-чудик, который лишь иногда случайно говорит что-то дельное. Быть собранным и гениальным ассистентом никак не вписывалось в этот сценарий. Прелесть Даба была в том, что он никогда не умел долго обижаться на дураков. У Хадсона всегда был второй, третий… и десятый шанс. И с каждым разом прощаться с этой иллюзией семьи было всё больнее. «…— Хочешь сказать, что ты превратил мои четыреста тысяч долларов в гору мокрой каши? — Понюхай. — Но я избавил их от запаха! — Да, так что ты должен ему тысячу долларов. Ты это обещал. — Да, это точно… Потрать их на своё образование…» Это была ещё одна веская причина, почему нельзя было близко связываться с Дабом. Хадсон, может, и врал гениально, но в глаза рэперу всегда смотрел через силу. Глядишь, когда-нибудь проболтается, сколько на самом деле потратил на ту цветную бумагу. Воистину, деньги не пахнут. Его рецепт сработал. Для Даба это были сущие копейки, а для Хадсона — настоящее преступление ради выживания. Но как же от этого было стыдно и гадко на душе. — Хадсон, — снова доносится тихий, выводящий из транса голос Бэйб сзади. — Да. — Я тебя люблю, — парень невольно кривится в темноте от этих слов. — Так же сильно, как Мэйсона Кэндалла? Как Скотта, красавчика из той крутой группы, Генри Харта и всех последующих? Бэйб за его спиной даже не разозлилась на эту колкость. Она всё так же тихо, одними губами ответила: — Ты же сам всё прекрасно знаешь... «…— О, да, спасибо. Ты так качественно починил телевизор, что Даб даже не узнает, что он был сломан. — По крайней мере, я не даю жевать животным свои свитеры…» «…— Да, звучит очень даже классно. — Ага. Тебе стоило бы поучиться. — Да я… Они переглянулись…» «…Такой милашка и такой глупый…» Она знает. Он знает. Кензи и Гровер тоже знают. Даже Даб, кажется, догадывается. Все всё знают. Бэйб никогда не спрашивала его напрямую. Хадсон никогда ничего не рассказывал. Но они всегда понимали друг друга без слов. Гимбла на самом деле никогда официально не приглашали в команду «Игроделов». Он просто изначально шёл в комплекте с Бэйб, и началось это далеко не вчера. Как только побитый мальчик перешёл в их новую школу, он сразу стал тенью ходить за Бэйб Карано. Её звонкий, командный голос уж слишком сильно напоминал ему мамин. Уже тогда маленький Хадсон Гимбл чётко определился с выбором своей будущей жены. И пусть это было не совсем скромно, Бэйб никто особо не спрашивал — её просто мысленно поставили перед этим фактом. — Да, Карано. Я знаю. «…— Ух ты, я бы точно поверила, что вы двое — пара с маленьким ребёнком. — А вот это уже гадко. — Ух ты, вот спасибо! — Нет, я не о том, что ты гадкая. Я о том, что быть женатым на тебе — гадко…» У Хадсона было довольно смазливое, правильное личико, чтобы всегда привлекать повышенное внимание девчонок. А ещё он отлично пел и умел быть абсолютным очаровашкой, когда включал режим дурачка. Так почему же у него за все эти годы никогда не было нормальных девушек, кроме мимолётной Кейси? Ответ был прост: Хадсон втайне ненавидел мужчин, искренне считая, что они все внутри точно такие же как его папочка. И Хадсон глубоко презирал женщин, считая, что они все в итоге станут такими же несчастными жертвами, как его мамочка. Любовь и сыновнее уважение к матери не снимали с неё ответственности за его искалеченное, полное страха детство. Вот и выходило, что взрослого сыночка тошнило от одного только близкого вида людей. Какие уж тут здоровые отношения? Женитьба, общие дети… как же это всё для него гадко. А Кейси нужна была лишь для уверенности в собственных чувствах. Похожий голос не делает Бэйб его мамой (а ведь Карано была единственной женщиной в мире, от которой его не тошнило), но и Хадсона уже никто не спрашивал. Он слишком глубоко заврался в этой жизни, чтобы теперь что-то кардинально менять. Пройдёт ещё немного времени, и они с Карано всё равно поженятся. Он будет до конца дней прилежно играть роль счастливого, глуповатого мужа и никогда в жизни не признается жене, что на самом деле тихо ненавидит: её, их будущих совместных детей, тёщу, друзей и весь этот чертов мир. Но для начала Бэйб нужно наконец примириться со своими истинными чувствами к чудному парню.***
В офис с грохотом вламывается спецназ и полиция. Плохишей в масках быстро крутят и арестовывают, а освобождённые заложники мгновенно попадают в бесконечную, душную пучину вопросов, протоколов и встревоженных взглядов коллег. Когда весь этот кошмар наконец заканчивается и суета утихает, Бэйб медленно подходит к сидящему на диване Хадсону. Начинает разговор первой. Ей непривычно неловко, она постоянно поправляет волосы. — Знаешь, Хадс… я, наверное, сильно погорячилась там, в темноте, когда сказала, что люблю тебя. Это просто вышло на глупых эмоциях. Ну, они достали эти пушки, и я даже не была уверена, выживем ли мы сегодня. «Так значит, наша крутая малышка Карано до смерти боится пистолетов?» — Хадсон невольно вспоминает о существовании того самого, маминого, который теперь надёжно спрятан уже в их новой квартире. Он весело, во весь рот улыбается Бэйб и издаёт свой фирменный, коронный смешок чудика. — Что? Чего ты ржёшь? — недоумевает она. — Да я просто только что представил, как бы нелепо выглядели наши грабители, если бы пришли в костюмах клоунов! Нет, серьёзно, Бэйб, мне одному кажется, что представители этой профессии явно что-то замышляют против человечества? Ну невозможно же всегда быть такими подозрительно радостными! Хадсону не нужна была лишняя спешка в любовных делах. Пускай всё случится тогда, когда должно случиться. Маска сидела идеально.
