Извинения

Слепой, глупый и беспомощный. Я столько лет смотрел прямо перед собой, но не видел звезды. Ты сияла так ярко, что мой взор был замутнён и потерян, направлен сквозь. Мне всегда было тяжело терять друзей, больно уезжать. Горло сдавил тугой ком потерянных лет, тех, которые я мог бы провести в твоих объятиях. — Отстань от меня, я видеть тебя не хочу, — ты убила меня одной фразой, выдавленной через слёзы, — отпусти, мне больно. Я правда сжал твоё запястье с такой силой, что побелели костяшки, но отпускать тебя был не намерен. Уже однажды упустил, больше такой ошибки не совершу. Мы не в красивой романтической комедии, пестрящей нелепостями главных героев, складывающихся по итогу в милейшую историю любви. Жизнь жестока, она больно бьет в спину, обрушивает на тебя осознание собственной дурости, лишь когда становится слишком поздно что-то исправлять. Я боялся упустить своё счастье, свою призрачную Аню, такую пустую и ничтожную, такую не тебя. Но ждало ли там меня счастье? Да черт его знает. Может быть. Но я и там не преуспел, да ещё и потерял то, что действительно было важно, дорого. Ты одёргиваешь огромную чёрную толстовку, едва прикрывающую резинку трусов и снова пытаешься вырвать руку. Отросшая челка закрывает заплаканные глаза, но я знаю, что ты смотришь на пол, на стены, на свою мятую постель, куда угодно, только не на меня. Я рывком отпустил тебя, засовывая руки в карманы брюк, и прижался лопатками к шершавому дереву двери твоей комнаты. — Я никуда тебя не отпущу. Теперь никогда. — ты горько всхлипнула и сделала большой гулкий глоток из полупустой бутылки пива, — не надо, Наташ, не гони меня. — Слишком долго за тобой бегала, шило похоже в одном месте, — истеричная усмешка, — а как перестала, так сразу понадобилась. — Прекрати меня перебивать, ты не можешь выкинуть меня, как страницу, вырванную из тетради, — я начал переходить на крик, — наши отношения разве похожи на страницу? Мы не страница, мы целая книга — трагедия в пяти томах. Погоня за счастьем, не увенчавшаяся успехом. За окном бушевала неприлично тёплая осень, кричали дети, кипела жизнь. И ты оборвала эту жизнь, с грохотом закрыв окно и задёрнув плотные шторы. — Осень — романтичное время года, правда? — ты подозрительно быстро успокоилась и, тихо всхлипнув, уселась на подоконник, — Аня часто писала о ней стихи, точнее, о любви. К тебе. — Я не помню ее стихов, — медленно, будто боясь нарушить внезапную умиротворенность момента, я начал подходить к окну, — они были наредкость бесхитростными и не запоминающимися. — Мне было тяжело смотреть, как ты боготворил ее, — ты зажмурилась, до крови прокусывая губу, — больно. Ты сказала это так тихо, но это было затишье перед бурей. Я прочувствовал каждой фиброй души, что это тот самый момент, всего одно мгновение, замирающее перед началом чего-то поистине ужасного. Твоя кожа порылась мурашками, красные глаза судорожно метались из стороны в сторону, а я не мог выхватить ни одного слова из бесконечного потока мыслей, вихрем проносящихся в голове, чтобы сказать что-нибудь важное, поддерживающее. Одно слово было хуже другого, ничего не подходило, потому что не было того самого, болезненного. Люблю. Оно было слишком. Потуже затянув капюшон худи, я подошёл вплотную к твоим острым коленкам и, наконец, убрал эту надоедливую челку, скрывающую от меня твоё лицо. Кожа на бледных шелковистых щеках, прилипала и проминалась под моими влажными от волнения пальцами. За мгновение я преодолел стену, которую собственноручно воздвигал между нами всю жизнь, прикасаясь сухими губами к твоим. Это не был тот самый поцелуй истинной любви, прошедшей сквозь года, это были извинения. Извинения за боль, за слёзы, за чёртову Аню. Ты усмехнулась прямо в мои губы, отстраняясь и легко отталкивая меня коленкой. Щелчок зажигалки, и ты закурила прямо в душной темной комнате, заполняя пространство между нами едким дымом. Тонкие брови изогнулись в вопросе, а уставшие глаза смотрели укоризненно и с насмешкой. Я облизнул губы, слизывая твою кровь и пробуя на вкус. Она похожа на музыку. Вязкая, сладкая. Сигарета ловко перебегала из угла в угол по твоим искусанным губам, и я не мог перестать наблюдать за ней. — Полегче с такими благородными поступками, — ты перестала скрывать смех, — я могу и привыкнуть. — Я всего лишь сделал то, что давно хотел, — уверено сказал я, ловя на лету пустую бутылку, выскользнувшую из ослабевших девичьих пальцев, — осторожнее надо быть. — Зачем ты издеваешься надо мной, — ты игриво развела ноги, приближая лицо к моему, — я ведь отпустила тебя, Антош. С каждым утром после очередной бессонной ночи, которую я проводила вдали от тебя, мне становилось все легче. И все ждала, когда наступит последнее, а оно все не наступало. — Я мечтаю увидеть тебя таким утром, — я надеялся лишь на тот шанс, который ты давала мне сейчас, впустив в свою квартиру и свою жизнь, — я не понимаю, что со мной происходит. Я так хотел уехать в эту академию, увидеть морскую гладь за бортом, а сейчас могу лишь заворожено смотреть на разведённые коленки и длинные пальцы, нервно перебирающие край толстовки. Ты была такой обычной сейчас, такой привычной, такой домашней, что кожа мгновенно покрывалась мурашками. Я стоял в полуметре от тебя, но казалось, что между нами пропасть, и я — на противоположном краю, и мне холодно, страшно и очень больно. Я сделал крохотный шаг навстречу, но легче не стало, только сжалось все внутри от твоего прожигающего взгляда. Ты тяжело вздохнула, дрожащие пальцы опустили дотлевающую сигарету в горлышко бутылки в моих руках, а мне все ещё нечего было сказать. Я видел твою внутреннюю борьбу, смотрел тогда, как ты металась между подругой и мной, разбивая сердце на части. Ты всегда боролась за меня, и твоя воля казалась такой навязчивой, лишней, мешающей нашему с Аней счастью. Но моя глупость не стоила того, чтобы расстраиваться хотя бы на капельку. Я сожалел об этом сейчас и буду сожалеть всю жизнь. Внезапно, хрупкие запястья легли на мои поникшие плечи, обнимая за шею и притягивая к себе. Я оказался в кольце твоих ног, прижимающих все ближе и ближе. Ты обнимала меня так, будто хотела раствориться во мне, стать одним целым. Мы теперь будем тонуть в твоей боли вдвоём, я готов разделить ее, впитать. Мои губы снова на твоих, но теперь это другой поцелуй. Нежный, трепетный, будто первый. Словно и не было того горького, обязывающего, болезненного. Твои искусанные губы податливо отвечали, и я забылся. В бреду, я подхватил тебя на руки, такую невесомую, ранимую. Волосы лезли в лицо, щекоча щетинистые щёки. — Я тебе ее напоминаю? — Ты расколола мгновение страсти, — все это какая-то злая шутка, не так ли? Ты улыбалась мне с такой нежностью, что сердце рвалось на части, это улыбка совсем не сочеталась в твоими отчаянными словами. Я обнимал тебя так крепко, держа в воздухе за мягкие бёдра, будто и не было этого дурацкого вопроса, не было месяцев разлуки, томительного ожидания близости. — Тебя отпустить? — Я поднял на тебя виноватые глаза, — Я идиот, сам тебя потерял, а теперь прошусь обратно. Сейчас, когда ты отвела глаза, расфокусировано смотря на стену перед собой, я все понял. Ты ненавидела себя за эту слабость, за то, что снова поддалась мне, свела на нет попытки забыть, отдать своё сердце и тело другому. По плану, ты должна была встретить меня достойно, после случившегося, без волнения, без возбуждения. Ты ловко спрыгнула с моих рук и села на кровать, подгибая ноги под себя. Всегда сидела так в детстве, отворачивалась, обиженно складывая руки на груди. А я садился позади тебя, пододвигаясь максимально близко, вытягивая ноги вдоль твоих, и долго шептал на ухо извинения. Это было так давно, словно в прошлой жизни, и вот я снова сижу позади, глажу обижено скрещённые запястья, а ты тихо всхлипываешь под шорох моих еле слышимых слов и коротких поцелуев в висок. Ты резко развернулась в плотном кольце моих рук, тем самым задирая толстовку, оголяя тонкую полоску живота и округлые девичьи бёдра. И вот я, не помня себя от возбуждения, вожу шершавыми руками по гладким ногам, влажно целую тонкую шею, опускаясь все ниже и ниже. Ты сводишь меня с ума, будоражишь. Ты мой яд, который я готов выпить без остатка, умереть счастливым. — Я так рад, так рад, — шептал я, задыхаясь от вожделения, — зачем же я отталкивал тебя все эти годы? — Там была она, — тихо ответила ты, передразнивая мой голос, — ты дышал ей, но почему то вернулся на землю. Твой голос вымученно пробивался сквозь стук сердца в ушах, обвиняя. Я больше не собирался оправдываться. Она была моей слабостью. Всегда есть тот, кто врывается в привычную, обыденную жизнь, поражая лишь тем, что он — новое лицо, притягивая к себе. Тебя от него тошнит, но оно нравится. Мне тогда казалось, что она особенная, и только это имело значение. Каждый хочет прикоснуться к необычному. Да, одна моя половина всегда была с тобой, но что я мог сделать со второй? Я пытался тогда тебя любить, но никак не выходило. Незаметным движением руки ты смахнула повисшую на ресницах слезинку, растерла ее по шее, будто смывая мои поцелуи, и снова улыбнулась. — Я правда соскучилась, Тош, — мне было чертовски тошно смотреть на то, как тебе плохо, — но любовь к тебе причинила слишком много боли, я выплакала достаточно слез. Чёрные брови съехали к переносице, тонкие губы дрожали от вновь подкатившей истерики, рваное, холодное дыхание обжигало щеку. Ты была так красива и так желанна, твоя грудная клетка еле еле вздымалась под моей тяжестью. Ты утянула меня за собой на дно, а я забыл задержать дыхание. И вроде должно было стать тихо, но в голове непрерывно грохочет твоя гитара. Хотелось забиться в самый темный угол, закрыть уши и трястись от ужаса в ожидании спасения. Мы лежали на холодных, мятых простынях целую вечность. Твоя ледяная рука в моей горячей и влажной ладони. Твоя толстовка задралась под грудь, моя уже давно на полу. Переплетения чёрных и светлых волос на белоснежной подушке — как инь и ян. Потерянный взгляд куда-то в пустоту. — Я тоже рада, — твой взгляд такой светлый и понимающий, — но она была бы рада тебе не меньше. — Ей тут некому без меня мозг трахать, — ты казалась мне тогда святой, — я был для неё игрушкой. Теперь я знаю таких как она, за год в моей постели манипуляторш побывало немало. Но Аня воспитала во мне иммунитет к тупорылым воображалам, которые строят из себя невесть что. И сейчас я хотел бы себе пулю в лоб пустить, глотку перерезать за то, что был привязан к такой. Похоже тогда я был готов на все, лишь бы не признаваться себе, что ты меня волнуешь. И вот ты тихо сопишь в моих объятьях, забываясь в неспокойном сне. Переплетение голых ног, переплетение потерянных душ. Я на секунду испугался, и лишь потом догадался. Твоя квартира все так же пуста, ты все ещё одна, как и тогда, когда я уезжал. Во сне ты крепко сжимаешь мою ладонь, будто боясь, что я уйду. Ты совершенно одна. Всегда такая понимающая, но при этом безумно вспыльчивая. Моя. Мне оставалось лишь крепче тебя обнять, охранять твой сон. — Я так по тебе соскучился, Наташ, прости меня, пожалуйста, — шептал тихо, тихо, чтобы не проснулась, — я даже не надеюсь на это прощение. Я причинил тебе столько боли, не мог переступить через себя, задушить своё самолюбие и открыть, наконец, глаза, заметить любящего человека. Я не знаю в какой момент все понял, когда все пошло по наклонной. Все было как в кино, как в тех самых комедиях. Очнулся, собрался, примчался. Ты меня не ждала, открыла в домашнем, но выглядела превосходно. Для меня. Не такая деловитая как обычно, не такая какой я помнил тебя по школе. Всегда с темным макияжем, стаканом крепкого кофе в руках, в неизменных наушниках и солнечных очках. Изрекала такие язвительные комментарии, что оставалось лишь хлопнуть дверью и закрыть занавес. Была бы отличной героиней моей комедии, но оказалась в сопливой мыльной опере, заливаясь слезами из-за мудака, который тебя не стоил. Меня. — Ты все ещё здесь? — голос взволнованный и сонный, — я так беспокоилась, что уйдёшь. — Я всегда буду рядом, родная, — моя улыбка все шире и теплее, — никуда не денусь. Я сел на постели, натягивая на тебя одеяло, и обнял крепко, утыкаясь прохладным носом в твоё плечо. Ты пахнешь собой, пахнешь любовью. Я сделал выбор, теперь не отпущу, никогда.