Юношеская чепуха

Чан приличный человек, такой весь из себя идеальный, светлый и непогрешимый – не курит, не пьет, дважды в день бегает и выгуливает прелестнейшую собаку, волонтерит в приюте, откуда её взял, и закидывает деньгами с подработки рандомные организации по спасению всего и вся на планете, с улыбкой своей совершенно ангельской принимая дежурные благодарности. У Чана – универ, подработка по специальности с переводом на фулл-тайм после выпуска и волосы вьются, пока ветер в них путается. Чонин смотрит на него каждый чертов день и налюбоваться не может, а потом ночами плачет своими глазами щенячьими, пока в позе раком, держась за спинку кровати и прогибая спину в пояснице так, что того гляди сломается, запихивает в себя сначала пальцы, а потом резиновый член, в голове своей не самой светлой представляя, что в нем не творение полимерной промышленности, а вполне живой и теплый Бан Чан. Они, в общем-то, соседи в определенном смысле и, по воле случая, учатся в одном универе. Правда, Чонин слегка по возрасту не попал и когда Чан уже был окружен стайкой воздыхателей всех полов и гендеров только-только поступил и только переехал на съемную комнату как раз в доме по соседству. И, как следствие, был оставлен весь первый год томно вздыхать вслед со своей первовзглядовой юношеской чепухой, надеясь однажды домаячиться на периферии зрения старшего до чего-то поинтереснее заботливых вопросов о том, может ли он чем-то помочь. Может, конечно. Ещё как может, но Чонин думает, что не станет, потому вместо написания доклада к конференции по богомерзкой теплотехнике опять пригоняет жаловаться в вейпшоп к Чанбину, как раз через пару кварталов от жилья – то расстояние, которое даже по накурке пройти сможет спокойно, не вписавшись ни в один столб. Чонин, в общем и целом, обычно ничего не употребляет, но день сегодня выдался жаркий, а вечер томный – Бан Чана, бегающего в одной лежащей на мышцах и держащейся на божьем слове майке, выдержит не каждый, и уж точно Чонин в число настолько сдержанных людей не входит. А Чанбин, падла такая, только ржет, когда младший расплывается по витрине-стойке, выпячивая нежную филейную часть, и жалобно проговаривает, что никто его, такого чудесного и замечательного, не любит. Звенит колокольчик-фуурин, подвешенный на входе, и Чонин дергается от знакомого голоса, собирая себя с витрины в более приличное положение. - Привет, Чанбин! Ты что-то хотел? - Мы тут тоже рады тебя видеть. – Усмехается Со, глазами стреляя в сторону мгновенно отвернувшегося в попытке изобразить равнодушие Чонина. – Я тебе лирику новую показать хотел, но это подождет. Сможешь проводить этого мирного, совершенно трезвого юношу до дома, чтобы никакие маньяки-насильники не украли? Соседний с твоим, два квартала – и вы на месте. Я бы и сам, да с работы уйти не могу. В отражении витрины за спиной Чанбина вечерний разгоряченный пробежкой Чан кивает, одновременно пожимая плечами, от чего мышцы на руках слегка перекатываются, а чониновский язык реагирует на все его вот это вот и проходится по пересохшим губам. Малышу Чонину в витрину не заметно, как дергается рассмотревший этот маленький жест Чан, и уж точно невдомёк, как у старшего язык к нёбу приклеивается, и на самом деле если б кто спросил – Бан ответил бы, что рад не палиться. Потому что мелкий с этими щенячьими глазами за последний год всю душу широкую банчановскую извел своим присутствием где-то на периферии зрения. Будь возможность – Чан втащил бы этого Чонина в первую попавшуюся бутылочку на студенческой тусовке, чтобы с потрохами потом сожрать, зажав в чужой комнате. Вот только по студенческим тусовкам ни один из них не ходил, и довольствоваться приходилось случайно пойманными взглядами младшего в коридорах, библиотеке и универской столовой. Чанбин, выпуская им вдогонку облако кокосово-ананасного пара из покрытого радугой побежалости вейпа, только рукой по лицу себе ударяет в фейспалме. Что за идиоты. Вечер и вправду жаркий, или так только кажется Чонину из-за того, что рядом идет беззаботно такой горячий Чан, и ветер у него в волосах путается. У четвертого курса только полсеместра учебы, а это значит, что совсем скоро в универе пересекаться они перестанут, поэтому у самого своего съемного жилья Чонин разворачивается, остановившись, и зарывается руками в эту пушистую игривую шевелюру, чтобы притянуть её обладателя поближе и наконец поцеловать, сминая губы. И совершенно не оказывается готов к тому, что у него на талии сомкнутся чужие мускулистые руки, притягивая ближе, а язык по-собственнически вторгнется в рот, увеличивая глубину совершаемой ошибки до тяжести где-то под пупком. Перед закрытыми глазами успевают взорваться несколько звезд, превращаясь в сверхновые, прежде чем они друг от друга отстраняются, а тяжелое дыхание опаляет щеку, когда Чан крепко обнимает, вжимая в себя. - Если что – моих соседей сегодня нет. – Успевает сказать Чонин перед тем, как его вновь втягивают во влажный, но короткий поцелуй, параллельно с минимальной ненавязчивостью извлекая ключи из заднего кармана брюк, не забыв сжать ягодицу перед тем, как отвлечься и потащить буксиром за руку в дом. Мгновенного, как в бульварных романах, продолжения не происходит – Чан долго пытается найти нужный ключ в связке из кучи брелоков, и Чонин закатывает глаза, отбирая и справляясь с этой преградой за него. После слишком громкого, но настолько ничего не значащего в данный момент хлопка двери, Чонин оказывается прижатым к ней в полутьме дома, пока Чан кусает и вылизывает его шею, одной рукой оглаживая бок и периодически будто небрежно задевая сосок под футболкой на пару размеров больше нужного, а второй упираясь в крашеный кусок дерева рядом с тёмной чониновской головой, и младший тихо скулит, обнимая четверокурсника за шею в попытках притянуть ещё ближе. Светлый и непогрешимый образ Бан Чана в глазах Чонина рушится, растворяясь в том адском пекле, которое накинулось вечерними сумерками, разбивается о вилы чертей в чановских туманных глазах, когда тот хрипло пытается дыхание выровнять и тащит свою маленькую жертву к дивану, чтобы разложить как следует по всем правилам. И собирается обратно, как Вольтрон из львов в рыцаря, когда Чан, даже не пытаясь нависнуть сверху, просто усаживает младшего на этот проклятый диван и серьезно спрашивает, присаживаясь осторожно рядом: - Ты точно этого хочешь? Чонину на самом деле взвыть хочется и от голоса, и от болезненного уже возбуждения, трущегося о внутреннюю сторону шва трусов и стискиваемого жесткой тканью джинсов, но он только скулит и тянется к Чану, ластится и хватает за руки. Чан игнорирует, только в волосы ему своими невозможными пальцами зарывается и, ткнувшись лбом в лоб, в глаза смотрит, и повторяет вопрос. - Да. – Наконец выдыхает Чонин и оказывается совершенно внезапно в горизонтальном положении, пока Чан ему скулы выцеловывает, задирает футболку под самый подбородок и расстегивает джинсы, тут же забираясь под них и сжимая чониновский член так осторожно, что поверить никак не получается, что такие руки на подобное способны. Чонин бы и не поверил, если б не знал, как старший нежен и аккуратен с животными, и совершенно таких нежностей в свою сторону не хотел, по крайней мере, не сейчас, поэтому, поймав в очередной раз губы Чана, небольно, но чувствительно прикусил ему нижнюю, и с радостью отметил про себя, что рычит это осторожный домашний зверь не хуже дикого, и срываться с цепей приличия, прикусив мочку уха пока трещит по швам надоевший деним, умеет тоже. Отставать Чонин не хочет, потому пробирается чуть прохладными своими руками под тренировочные шорты и белье старшего, сжимая приличных размеров член и проходясь по нему аккуратно ладонью. Одежда с бельем после этого жеста мгновенно на пол летит, оставляя обоих в чем мать родила, и Чонин, пока имеет такое удовольствие, скользит взглядом по Чану и сглатывает вязкую слюну, льнет к своей первовзглядовой юношеской чепухе в человеческом воплощении и кладет его на лопатки, седлая бедра. Чан смотрит на него такого из-под бровей угрожающе и дико, держит крепко и к себе придвигает поближе, чтобы сразу взять на всю длину в рот, расслабляя горло и утыкаясь носом в идеально выбритую кожу лобка. Чонин стонет и гнется, как ива под тяжестью зеленых веток, утягиваемый теплым и влажным ощущением вакуума, пока чужой язык на его члене немыслимые узоры вырисовывает, и вскрикивает, когда сразу два пальца Бана на сухую оказываются у него в анусе, массируя стенки и мгновенно обнаруживая простату. Чонин теряется в ощущениях, которые тело и мозг перегружают, внизу живота пульсирует и набухает что-то приятное и вроде даже понятное, и перед очередным непоправимо громким стоном-всхлипом Чан выпускает его изо рта, чтобы поменяться местами. - Я смотрю, ты готовился к такому исходу. – Прямо в ухо интимно низким голосом усмехается старший, плавя тело Чонина своими руками, а потом приподнимает его, держа под коленями, чтобы запихнуть под поясницу принимающего подушку, и целует осторожно под самую челюсть, прежде чем отстраниться на поиск в спасительной тумбочке чего-то достаточно жирного и вязкого, чтобы заменить смазку, а находит именно нужный тюбик с дешевой аптечной на водной основе – вариант не идеальный, но лучше, чем ничего. Чан выдавливает немного на ладонь и проходится по собственному пульсирующему уже члену, а остатками с руки вновь массирует колечко мышц младшего. Чонин послушно ноги разводит и от такой своей развязности смущается, отворачиваясь, но его лицо тут же возвращают на место властной рукой. - Просто смотри на меня и не бойся. Чонин как-то и не боялся – мечтал, фантазирвал и надеялся, но не боялся, однако стоило дойти до дела – засмущался, будто ни разу не насаживался на фаллоимитатор, затыкая рот футболкой, чтобы соседи не слышали, и ни разу не кончал от одной мысли о том, что же такого интересного непогрешимый Чан мог бы с ним сделать, застав в таком виде. Реальность, как водится, ожидания либо не оправдывает, либо превосходит, и Чонин счастлив попасть на второй вариант. Он захлебывается стоном и сжимается, когда Чан входит сразу на полную и рычит ему в ухо, не дает даже опомнится и привыкнуть, мгновенно начав двигаться ровно так, как надо, проходясь по простате жестко, так, что тело током прошибает. Чонин всхлипывает, обхватывая старшего всеми конечностями и утягивая в очередной поцелуй, пока пальцы на ногах сводит приятной судорогой, старается прижаться близко-близко, будто хочет сплавиться с разгоряченным сильным чановским телом, чтобы ещё немного стимуляции трением отхватить на свой член прежде, чем их обоих процесс доведет до исступления и новых звездных коллапсов в личной вселенной под веками. Чонина надолго не хватает, и он протяжно выстанывает имя Чана, кончая между их горячих тел и сжимается, не выпуская из себя старшего, отчего тот изливается внутрь с таким глубоким стоном, что у младшего поджилки трясутся и руки разжиматься не хотят. Чан только крепче к нему прижимается, наваливаясь всем расслабленным весом, и нежно-отчаянно целует в опухшие губы, не углубляясь до французского. - Все в порядке? – Спрашивает снова серьезный и заботливый Чан, обеспокоенно глядя сверху вниз и пытаясь выровнять дыхание. – Прости, если получилось грубо, я должен был держать себя в руках и… - Феерично, хён, это было просто феерично. – Довольно выдыхает Чонин, отлипая наконец от своей мечты с легким головокружением от запаха пота и всего произошедшего, максимально ощущая неприятную саднящую отдачу в пояснице и чуть ниже. – Но если ты сможешь отнести меня в комнату и останешься на ночь – это будет лучшим извинением.