Развращенный

Себастьян знает, что господин хочет от него этой ночью, даже если сам он это не подозревает. Сегодня мальчик вел себя необычайно трудно: он был угрюмым, мрачным, раздражительным. Он отказался от занятий, от деловых встреч, от ужина, даже говорить не желал, не считая односложного брюзжания. Когда же он снисходил до разговора, его слова были пропитаны ядом и прямиком направлены на демона. Нетерпеливость и вспыльчивость служили завесой другому — слабости, которую юный граф не желает показывать, а предпочитает игнорировать и не признает даже самому себе. Демон полагает, это грусть, а может, одиночество. Столетия, проведенные бок о бок с человечеством, ярко показали ему их безграничную способность к самообману. Люди никому не лгут так умело, как самим себе. По какой-то причине сегодня ночью мальчик особенно нуждается во лжи. Он прощупывает почву, проверяет границы, снова и снова наносит удары, чтобы увидеть, как ему ответят. Поэтому Себастьян делает то, что научился делать такими ночами, когда двери приоткрыты, раны разодраны, а слабости видны, как ожоги на жертве огня. Его лицо чуть ближе к господину, чем обычно, пока он несет его, погружаясь губами в копну волос на макушке. Говоря с ним, он наклоняется ближе, чем следует, и маленькое ухо обдает теплым дыханием. Готовя мальчика ко сну, он проводит рукой по полуночно-синим волосам и, развязывая узел на повязке, мягко задевает чувствительную шею. Расстегивает его рубашку медленно и обдуманно, чуть дотрагиваясь кожи и чувствуя, как она покрывается мурашками. Раздев его, он позволяет взгляду жадно пройтись по обнаженному телу, прежде чем смотрит господину в глаза. Мальчик чувствует, как изменилась атмосфера. Он не знает, что это, но понимает, что в воздухе между ними повисло нечто густое и тяжелое, как дым. Он краснеет от попытки выдержать взгляд демона как можно дольше, но сдается. Себастьян слышит, как быстро бьется сердце мальчика, как часто прерывается его дыхание, чувствует исходящий от него прилив тепла. Он оставляет Сиэля нагим на краю кровати и тянется за ночной рубашкой. Его рука нарочито падает на ногу графа и остается там, томно водя пальцем под коленом. К тому времени, как он заканчивает с рубашкой, тело Сиэля горит от безымянного желания — того, что засело в груди и обвивает ребра, грозясь задушить. Демону остается только разыграть удивление, когда, как раз в тот момент, как он собирается задуть свечи и уйти, мальчик хватает его рукав и тянет вниз. — Да, господин, что-нибудь еще? — спрашивает Себастьян, изображая покорное ожидание. Сиэль устремляет на него широкие глаза, но, сглотнув, отводит взгляд и отпускает рукав. Он двигается, оставляя место на краю кровати, и ложиться лицом к стене, так чтобы не видеть дворецкого. Себастьян улыбается, ставит канделябр на ночной столик, разувается, снимает фрак и ложиться на предоставленное место. Устраивается на боку, лицом к графу… и ждет.

***

Демон чувствует, как становится одним целым с Себастьяном Михаэлисом. А может быть, наоборот. В прошлом он был сторонним наблюдателем в цирке человечества, в его водовороте хаоса, насилия, жестокости, несчастья. Казалось, люди двигаются от одной беды к другой. Одни беды естественны, но большинство человек создает себе сами. Он и сам двигался от одной душе к другой, от одной сделки к следующей, порой лично создавая хаос и направляя его в нужную сторону, но чаще не был заинтересован в слишком близких связях с людьми, чтобы те его не развратили. Ему нравилось такое положение. Сделка подписана, душа поглощена, и солнце вновь встает над горизонтом. Души, которые он забирал, были всего лишь субстанцией, такие же неотличимые друг от друга, как и сами контракторы. Ими всегда двигало какое-то жалкое, корыстное, совершенно человеческое желание, тщеславие или богатство. Он наблюдал, как они понапрасну гонялись за ветром, а под занавес ступал вперед за своей платой. Даже его человеческий облик был не более чем средством достижения цели, очередное оружие в его арсенале, умело заточенное под условия контракта. В этом была практически математическая простота, кратчайшее расстояние между двумя точками. Но сейчас он наблюдает за собственным телом, за собственным альтер эго, которое, кажется, одновременно расходится и сходится в нем, поглощает его и в то же время является поглощенным. Граница между демоном и человеком все больше размывается, и Себастьян Михаэлис — уже не оболочка, которую он снимет в конце, а химера, в которую он превращается. Он не только наблюдает за мыслями Себастьяна, но и думает, как он, наблюдает за чувствами Себастьяна и ощущает их сам. Чувствует, как тело, в котором он заключен, переполняется нуждой. Чувствует жажду, безнадежную тягу, желание, которое всегда сосредотачивается внизу живота. Он не уверен, как это произошло — как он и Себастьян Михаэлис разошлись или сошлись воедино. Ему известно лишь то, что прежде идеальная граница между демоном и человеком теперь стала размытой. Голод, разожженный душой Сиэля Фантомхайва, превратился в желание. Демон жаждет мальчика, но Себастьян Михаэлис его хочет. Желает его. Желает его тело. Возможно, больше, чем тело. Иногда он чувствует, как сердце Себастьяна сжимается и болит, отчаянно стуча в груди.

***

Какое-то время они лежат в тишине. Себастьян не сводит глаз со спины хозяина, пока тот лежит, свернувшись, напряженный, как пружина. Он чувствует, как внутри мальчика бушуют волны смятения и желания, а запах, исходящий от него, заставляет рот наполняться слюной. Наконец Сиэль поворачивается и, не смотря дворецкому в глаза, на ощупь тянется к его левой руке. Медленно снимает перчатку и обводит очертания их общей печати, проводит по пальцам и черным ногтям. Себастьян наблюдает с бесстрастным выражением лица, а внутри, под маской спокойствия, бушуют голод, желание и боль. Сиэль прикладывает его руку к своей маленькой, тонкой фигуре, двигается ближе и опускает голову на грудь. Получив немое разрешение, Себастьян наконец-то может провести ладонью по его груди и вверх до шеи, к лицу, пока юный граф дрожит от прикосновений. Наконец-то он может зарыться носом в его волосы и сполна вдохнуть его запах. Наконец-то он может запустить ладонь под его ночной наряд и прикоснуться к коже. Он проводит рукой по клейму на спине, медленно и методично вырисовывает кончиками пальцев каждый изгиб выступающих ребер и старается запечатлеть в памяти малейшую деталь. Сиэль прижимается ближе, трется щекой о рубашку Себастьяна, и тот чувствует, как дыхание мальчика становится тяжелым, и вот в ногу уже упирается возбужденная часть юного тела. Себастьян опускается ниже, проводит губами по лбу, щекам и по прикрытым векам. Наконец он наклоняет голову, чтобы сцепиться с мальчиком губами, и начинает нежно целовать. Охваченный чувствами, Сиэль отвечает не сразу. — Юный господин, прошу, откройте рот, — шепчет демон ему в губы. Слова приводят мальчика в себя, и он приоткрывает глаза, позволяя свету печати упасть на мраморно-бледные скулы Себастьяна. Он размыкает губы, позволяя чужому языку скользнуть внутрь, и, обвив дворецкого за шею, притягивает ближе.

***

Демон часто задавался вопросом, что мальчик думал об их ночных рандеву. Детское понимание таких вещей, он уверен, было весьма ограниченно. Скорее всего, мальчик думал о сексе, — если вообще о нем думал, — как о чем-то, что принадлежало миру взрослых. То, что случалось между мужчиной и женщиной и было покрыто такой же тайной и гнусностью, как и другие взрослые дела. Что-то пошлое и непристойное, чего он не желал узнавать слишком близко. После темного наследия своей семьи и собственного адского заточения мало что могло смутить юного лорда Фантомхайва, но все же упоминания о сексе вызывали в нем необъяснимое беспокойство, заставляли опускать глаза и чувствовать себя так, будто он обязан покинуть помещение, когда гости его дома поднимали эту тему, позабыв, что Сторожевой пес королевы еще только ребенок. У него было странное ощущение, что подобные разговоры не должны вестись в присутствии детей, хотя сам граф редко думал о себе как о маленьком. Такой уж парадокс: быть последним из проклятого рода Фантомхайвов, продать душу дьяволу, но в итоге оказаться всего лишь ребенком, который отчаянно пытается стать холодным, безжалостным чудовищем и притворяется, что демон на другом конце цепи — его добрый спаситель и защитник. Но демону было любопытно, что именно Сиэль думал о том, что они делали вместе — что Себастьян делал с ним — в темноте, за закрытыми дверьми? Где в маленьком ларце его ограниченного опыта хранилось осознание всех этих прикосновений, ласк, ощущений и близости? Возможно, он думал об этом как об очередной вещи, которую делал для него Себастьян, не более непристойной, чем помочь одеться или принять ванну, но столь приятной, что мысли покидали голову, в глазах сверкало, а тело пробирала дрожь. И все же мальчик чувствовал себя неловко. Поэтому они никогда не говорили об этом днем, никогда не упоминали и не признавали этого за пределами его спальни. Он никогда не озвучивал того, что хочет, никогда не делал первый шаг. Желание близости всегда оставалось невысказанным. Это чувство неудобства заставляло демона гадать, почему молодой господин, который при свете дня так часто вздрагивает от чужих прикосновений, позволяет такой близкий контакт и дает Себастьяну свободу под покровом ночи. Он полагал, это являлось естественной частью взросления — чувства и желания, которых мальчик не понимал, но которые так часто приводили его в смятение и возбуждение. Когда все его тело напрягалось, угрожая сломиться, когда, запутавшись в одеяле, он ерзал на кровати, вдавливая бедрами матрас, не в силах найти облегчение. Это как повиснуть над ревущими волнами Темзы, в одном лишь шаге от того, чтобы ослабить хватку и упасть в ее темные воды. Хотя с такой же вероятностью юному графу просто хотелось объятий, спокойствия, безопасности в чьих-то руках. В конце концов, он всего лишь ребенок. Отбрось высокомерие, безжалостность, ненависть, злость и жажду мести, и все, что останется — потерянный, разбитый мальчик, одинокий и нелюбимый. Мальчик, который хочет, чтобы его обняли и защитили от ужасов и монстров, притаившихся в тенях. Так все и начиналось. После долгих кошмаров, в которых он заново переживал заточение, один, в темноте своей комнаты, вновь и вновь, словно бесконечный круг ада, он стал просить Себастьяна приглядывать за ним, пока он спит. В итоге демон начал понимать бессловесное желание хозяина и ложился рядом, обнимал, прижимался щекой и зарывался носом в его волосы. Сиэль, разумеется, искал покоя, защиты, смутного воспоминания об объятиях своих родителей: глупое желание вернуть то, что потеряно навеки. Но это не то, чего искал демон. Не то, чего искал Себастьян. Ребенок всего лишь хотел ощутить чужое присутствие в комнате, другого живого человека, стараясь игнорировать правду о том, что Себастьян и не «живой» и не «человек», и что его прикосновения не похожи на прикосновения матери или отца, тети или Элизабет. Слегка холодные, хотя и заставляли чувствовать невероятное тепло. Но другого ему не оставалось. И это было так приятно. Все, что касалось Себастьяна, было приятно, если не смотреть слишком близко: его сила, тепло, безукоризненная преданность и постоянство. Себастьян был до невозможности силен, как наваждение, и до невозможности прекрасен, как обман. Человечество предало его, оскорбило, унизило и оставило одного. Но Себастьян никогда его не предаст, никогда не оставит и никогда не солжет. И даже душа казалась небольшой платой за защиту и безграничную верность. Поэтому он научился принимать его прикосновения и поцелуи. Себастьян всегда был осторожен и не спешил в своих действиях. Демон чувствовал, как желание Себастьяна и его собственный голод сталкиваются, сливаются внутри, заставляя нуждаться в Сиэле. Он хотел прикоснуться к нему, ощутить его вкус, забраться под кожу, до самого центра, туда, где ярко сияла душа. Он — они — были в полубезумном состоянии от голода и желания, они хотели поглощать. Но пока он только хотел прикоснуться, попробовать. И он знал, что, чтобы подобраться ближе, стоило двигаться медленно и не переступать границы, чтобы мальчик не положил всему конец.

***

Желание. Мальчик не мог дать ему имя. Демон видел его в людях и мог узнать в мгновение ока. Видел, как оно управляет ими, неистово кружа в своем водовороте нужды и отчаяния. Видел, как оно уничтожает и поглощает. Он видел его и знал, как использовать, как умело вытянуть его из своей добычи по приказанию прежних господ. Видел его и в своих хозяевах, когда те смотрели на него, нечеловечески прекрасного, какую бы физическую форму он ни принял, воплощая все то, чего они желали. Он знал его, но никогда не испытывал сам. Никогда не ощущал его наплыва, безумной силы, тепла в своем человеческом теле, от которого пылал бы каждый нерв. Но он чувствовал его сейчас, потому что его чувствовал Себастьян. Оно было как голод, и в то же время другим. Может быть, так ощущался его голод через призму человека, коим он становился. Голод, от которого хотелось не поглотить плоть, но овладеть ею, проникнуть в нее. Он также начинал чувствовать что-то еще. Что-то глубоко внутри. В груди? Сердце, которое делил с Себастьяном? Что-то не совсем похожее на голод и желание. Что-то, напоминающее привязанность. Невидимая цепь, которая соединяет его с господином. Не узы контракта. Что-то иное. Теплое и чуждое. Что-то, чего он не знал.

***

Когда Себастьян впервые поцеловал его, мальчик застыл на месте. Он не отпрянул, но и не ответил. Демон чувствовал, как сердце ускоряется в груди — сердце господина и его собственное. Губы Себастьяна двигались медленно и мягко, а язык невесомо пробегал по сомкнутым губам мальчика. Как же ему хотелось проникнуть внутрь, почувствовать его на вкус, но хозяин отшатнулся от него, дал пощечину и велел выйти вон, чем привел демона в оцепенение. Несколько секунд Себастьян балансировал на лезвии ножа, пока мальчик не поддался чувствам. Он провел большим пальцем по подбородку графа и нежно опустил, так чтобы губы его приоткрылись и позволили чужому языку скользнуть внутрь. Вкус господина был таким же возвышенным, как он себе и представлял — пьянящая смесь чистоты и невинности, гнева и ненависти, тьмы и отчаяния. Она дурманила, и Себастьян не удержался от стона. А потом, чудесным образом, мальчик начал отвечать на поцелуй, и тело взяло вверх, реагируя на ласку. Он неумело проводил языком по языку Себастьяна — по языку демона. В скором времени ему было дозволено прикасаться к господину и в других местах, он получил больше свободы действий, больше возможностей сломить защиту. Однажды ночью демон наблюдал, как рука Себастьяна мягко поглаживала нежную, чувствительную кожу на бедре хозяина, и как тот, тяжело дыша, извивался в его объятиях. Глаза его были закрыты от накатившего удовольствия, а на лице застыла маска неимоверного желания. Сиэль двигал тазом, терся бедрами, отчаянно пытаясь достичь конечной точки, но так и не находил облегчения. Его дыхание прерывалось, пока губы и язык Себастьяна плавно ходили по его лбу, щекам, шее и, наконец, губам. — Вам приятно? — прошептал Себастьян. В ответ Сиэль издал тяжелый вздох, вцепившись в чужую рубашку. — Что вы хотите, юный господин? — продолжал он, стараясь подтолкнуть мальчика, направить его в нужное русло. — Я сделаю, что вы хотите, если скажете мне что. Прошу, скажите, чего вы хотите. Чего он хочет? Сиэль, как подозревал демон, этого не знал. То, что, как он думал, он хотел, наверняка казалось ему… непристойным. Но вот он отвечает: — Я хочу… Себастьян… я хочу… прошу… Приняв это как единственное разрешение, на которое был способен ребенок, Себастьян скользнул рукой выше по бедру, к центру его непонятной, безымянной нужды. Сиэль резко вздохнул от прикосновения и уткнулся ему носом в плечо. А Себастьян продолжал ласкать его, пока мальчик шипел и вздыхал, бездумно потираясь о шею дворецкого. Неуклюже двигал бедрами и терся о раскрытую ладонь, пока Себастьян наконец не обхватил его твердую плоть и не начал нежно водить то вверх, то вниз. Наконец Сиэль мог ослабить хватку, оттолкнуться от края и рухнуть в черную бездну. Почему ты сделал это? Мальчик ни в чем обвиняет, в мыслях нет подозрения. Ему всего лишь любопытно. Потому что так хотел мой господин. Потому что так хотел я сам — осталось недосказанным. Вскоре мальчик позволил рту Себастьяна находиться там, где прежде находилась рука, и это приводило его в еще больший экстаз — ощущение слишком сильное и глубокое для юного и хрупкого тела. Себастьян опустился на колени между свисающих с кровати ног, а Сиэль в это время лежал на спине, закрыв лицо руками, и отдавался наслаждению, настолько невообразимо сильному, что оно граничило с болью. И вкус его был великолепен: ослепляющий и невероятный, не похожий ни на один другой, знакомый демону. — Милорд… мой маленький лорд… — словно молитву повторял Себастьян, целуя нежную кожу на внутреннем бедре Сиэля. И так голод утолял желание, а желание утоляло голод. Разумеется, мальчик никогда не отвечал на его ласки. Практически не прикасался, не считая тех случаев, когда он запускал пальцы в его волосы или хватался за одежду в попытке устоять перед волнами ощущений. Никогда не выражал свое желание. Демон был уверен, что юному графу в жизни не придет в голову делать с Себастьяном то, что Себастьян делал с ним. Желание. Вещь, которой он не мог дать названия. То было не полноценное взрослое желание, но его предшественник, зачаток, который созреет с годами, взращенный пагубным влиянием. Пока этого было достаточно. Достаточно, чтобы утолить голод демона. Достаточно, чтобы сдерживать желание Себастьяна. Пока что. Когда человеческое тело дворецкого начинало отвечать господину, он старательно сохранял контроль, чтобы не напугать мальчика и не разрушить то, что и без того было хрупким. Он закрывал глаза, когда не мог больше сдерживать огонь, что зажигали в них чувства. Скрывал от него собственное возбуждение. Всегда оставался с ним нежным, как бы сильно его тело ни хотело взять мальчика и сделать с ним то, что демон так легко и механически делал по приказу прежних хозяев.

***

Себастьян целует его, двигает языком, ощущая слюну. К этому времени Сиэль уже научился отвечать на его прикосновения и сам проводит по чужому языку своим. Себастьян углубляет поцелуй и чувствует, как мальчик медленно начинает тереться об него. Он трогает его, и мальчик отвечает. Он дарит ему удовольствие, и мальчик его принимает. Он разрывает поцелуй, и Сиэль задыхается, пытаясь выровнять дыхание. Себастьян осторожно кладет его на спину, чтобы приподнять рубашку и позволить свечам озарить гладкую кожу. Ему хочется чувствовать тело. Ему всегда хочется чувствовать тело. Он ведет ладонью по его бокам, груди, животу. Представляет, как прикасается к его обнаженной коже своей. Представляет, как чувствует его изнутри. И как господин наконец-то просит его сделать больно, совсем чуть-чуть. А демон в это время представляет плоть на вкус, когда вонзит в нее клыки, и вкус души, когда он ее поглотит… Себастьян садится между ног господина и смотрит: на его покрасневшие щеки, обкусанные губы, полузакрытые глаза, вздымающуюся грудь, и как он под ним выгибается. Он касается его, и мальчик отвечает. Припадает губами к груди и двигается вниз, оставляя за собой влажный след, чувствует кожу, ощущает соленый привкус пота и пытается запомнить каждую деталь, отложить в дальний угол сознания, чтобы раз за разом возвращаться к этому моменту, пока господин вновь не позволит к нему прикоснуться. Сиэль извивается под ним, словно одинокий стебелек, подхваченный бурей. Себастьян и сам начинает дышать тяжело. Не в силах игнорировать пульсирующую боль в паху, он трется о матрас, ища облегчения, и, позволяя стону вырваться из горла, старается потушить огонь в глазах. Проводит языком по бедру Сиэля, облизывает губы и уже готовится взять мальчика в рот, как тут чужая рука хватает его за волосы и приподнимает голову. Господин тянет его на себя, и Себастьян следует немому приказу. Их губы разделяют пару сантиметров. Они пристально смотрят друг на друга, переплетая дыхания.

***

Чувство… Нечто невероятно теплое… Он зовет меня… По странному повороту судьбы или по воле случая это дитя призвало его — дитя, которое он выдернул из глубин ада, не того, откуда прибыл он сам, но того, что сотворили люди. Именно там он стоял на коленях, посреди печали и злобы, смятения и безысходности, покрытый кровью, грязью и человеческой жестокостью, с мольбой протягивая руку демону. Его голос хрипел, в горле пересохло от криков в небеса, он просил Господа о помощи, но в ответ звучала лишь глухая тишина холодной, равнодушной вселенной. Тогда, на исходе сил, он устремил глаза вниз, взывая к дьяволу и предлагая себя в обмен на любое спасение. Желание. Жертва. Плата. Договор заключен, связь создана. Человеческая форма демона стала последней точкой, сотканная из обрывистых образов и воспоминаний в голове измученного ребенка. Демон заглянул в глаза мальчика, — один еще кровоточил от метки контракта, — осмотрел его запачканное лицо, оценивающе взглянул на гнев и отчаяние, на почерневшее великолепие души, и что-то его взбудоражило. Печаль и злость, смятение и безысходность, прочувствованные с незамутненной пылкостью ребенка. То были не прошедшие сквозь время чувства, как те, что он видел в предыдущих хозяевах, но незрелые и нетронутые, ярко пылающие с юной чистотой. Он почувствовал укол в груди, и в этот момент человек и демон разделились, став двумя частями целого. Мальчик повернулся к нему, схватил за подол фрака, оставляя пятна грязи и крови, и окрестил Себастьяном Михаэлисом. И Себастьян Михаэлис впервые почувствовал на себе обрушившийся вес человеческого тела, наполненного голодом демона. Осознал невозможность человеческого существования, обремененного непостижимой связью, которая продлится веками, и нелепую попытку сделать смертное бессмертным. Он свалился под тяжестью груза и преклонил колено, смотря на молодого лорда, как верующий смотрит на своего Создателя. И демон почувствовал, как имя мальчика становится клеймом на сердце Себастьяна так же, как метка на его руке. Милорд… Мой маленький лорд… Удар сердца, и они разъединились. Прежде демон не представлял, что такое время и вечность. Связь, возникавшая при заключении контракта, была такой же иллюзорной, как утренний туман над берегом реки, она испарялась, как только он поглощал душу, и предавалась забвению вместе с воспоминаниями о его прошлых хозяевах и прошлых жизнях. Но в этот раз связь обрела форму и сковала их цепью, крепко и нерушимо, словно ее ковали из железа. И это цепь стала теплой, горячей, раскаленной чем-то человеческим, чем-то незнакомым. Оно ошпаривало кожу и жгло нутро так, что все тело болело. В этот момент демон думает о времени, о связи, которая сохранится, когда Сиэля не станет. Когда не станет Себастьяна. Какой она будет, эта вечная связь, постоянной и безграничной, как само время? Однажды Сиэль прекратит свое существование. Его убьют, а душу поглотят. Так прописано в их договоре, так начертано ему судьбой, бесповоротно, как течение времени, неизбежно, как смерть. И когда он умрет, когда его тело, погребенное, станет одним целым с землей, а Земля станет единой с небесами, и Сиэль Фантомхайв вернется к звездной пыли, из которой был сотворен, демон по-прежнему будет бродить по миру в поисках новой души, столь же безупречной, сколь и душа мальчика. Потому что в этот момент он понимает, что Себастьян Михаэлис не перестанет существовать, и он — они — всегда будут принадлежать Сиэлю Фантомхайву.

***

Господин лежит под ним, дыхание тяжелое, щеки покраснели, глаза распахнуты, зрачки расширены, точно два черных омута. Он, похоже, не уверен, что делать дальше, поэтому Себастьян ложится набок, обвивает руками хрупкое тело и притягивает к себе. Сиэль утыкается лбом в его плечо и начинает тереться о живот. Сперва медленно и прерывисто, затем быстрее, яростней, ища облегчения. Но этого мало. Он задыхается, охваченный нуждой. От нее нужно спастись или ей нужно поддаться. Уступить желанию, пожару, который разжег в нем Себастьян. Пожару, который грозил поглотить целиком. Пожару, чья мощь сравнима только с тем, как сам Себастьян желал прикоснуться к нему, вкусить его и сделать все, что пожелает господин, овладеть и отдаться самому. Себастьян чувствует, как Сиэль хватает его за плечо, переворачивает на спину и взбирается верхом, согнувшись над грудью. Расположив колени по бокам, он продолжает тереться о его крепкий живот, пока мужчина придерживает его за бедра. Он смотрит на господина, и лицо мальчика озаряет неестественный карминовый свет, что источают глаза демона. В груди знакомая боль, она ширится, раскрывает крылья и бьется о грудную клетку. Он не в силах потушить огонь во взгляде, но и отвести его тоже не может. Хотя это не важно, ведь господин не смотрит на него. Глаза Сиэля сомкнуты, брови сдвинуты, а лицо почти что исказилось от боли, пока он, мучительно сосредоточившись, кусает нижнюю губу. Сжимая демона за волосы, он сокрушается в неистовом водовороте чувств навстречу кульминации. Сиэль почти не шумит: нет ни пошлых стонов, ни криков, ни громких возгласов имени демона или Бога. Все, что слышит Себастьян — сбивчивое дыхание и дрожащие вздохи. Но наконец по телу пробегает дрожь, и из горла вырывается сдавленный крик. Сиэль тяжело опустился на чужую грудь. Дыхание замедляется, но сердце по-прежнему стучит с невообразимой скоростью, бьется рядом с сердцем Себастьяна. Демон круговыми движениями гладит его по спине, пытаясь успокоить. Затем нежно проводит пальцами по его волосам. — Господин… —  шепчет он. Спустя мгновение мальчик поднимает голову, и спокойствие голубого океана его глаз встречается с хаосом алого вихря в глазах Себастьяна. Милорд… мой маленький лорд… Сиэль не отводит взгляда, не боится. Глаза затуманивают грусть и потеря, безнадежность и проигрыш. Любовь. Тело, душа — иногда все это кажется небольшой платой. Демон чувствует, как сердце Себастьяна — на котором имя мальчика высечено подобно метке, что он носит на руке — отчаянно стучит и сжимается.

***

Быть может, Себастьян Михаэлис любит Сиэля Фантомхайва. Демон видит и чувствует это. Конечно, эта любовь нечеловеческая, ведь Себастьян Михаэлис не человек. Демон извратил его любовь так же, как человек извратил демона. Возможно, его любовь, любовь демона — это голод, который не утихнет, даже когда он поглотит душу мальчика. Любовь, голод, желание. Все это может столкнуться в одну всепоглощающую силу и создать нечто прежде неизведанное, совершенное невообразимое. Возможно, Себастьян Михаэлис — это кокон, отбросив который, демон станет другим существом. Любовь. Он вертит это слово на языке, изучает, пытается вскрыть, добраться до недр. Ему известна человеческая любовь. Он видел, как она строит и разрушает, создает и поглощает. Видел все ее многообразие, от идеализированной любви до более простой, покрытой ревностью, чувством собственности, одержимостью и разочарованием. Видел любовь бескорыстную, как любовь матери к своему дитя — не просто бескорыстную, но самоотверженную, когда жизнь дорогого человека становится превыше своей. Нет, это не то, что он испытывает к господину. Не то, что испытывает Себастьян. Он хочет Сиэля не таким, какой он есть сейчас, не таким, каким он мог бы стать, не тронь его тьма и не столкнись их судьбы, но таким, каким его мог сделать демон. Взрастить мрак в его душе, пока она не станет отражением его собственной. Любовь Себастьяна развращена демоном и требует той же развращенности в любимом. А что насчет другой любви? Неуловимой, изменчивой. Той, что стареет, увядает и умирает вместе с тем, кто любит. Той, что так часто граничит с ненавистью. Нет, и это не она. Их связь, скрепленная контрактом, вечна. Он навеки будет обладать Сиэлем и навеки будет ему принадлежать. Время не в силах разорвать этих оков. Но он вовсе не желает, чтобы это обладание разрушило мальчика, он только хочет придать форму тому, что сокрыто внутри. Тогда что же это за привязанность? Он не знает. И даже тысячелетний опыт не дает ему ответа. Но он знает, что, представляя две реальности — ту, в которой Сиэль жив и ту, в которой он погибает от чужой руки, — последняя приводит его в ярость, словно в его временной человеческой форме заключены все раскаленные печи и бурлящие моря преисподней. Еще он чувствует, как что-то разъедает его изнутри. Не голод, а боль, мучительная, яростно грызущая в груди. Мучение? Горе? Тогда демон представляет третью реальность, ту, в которой он выполнил условия контракта, в которой господин заполучил свою месть, а он заполучил его душу. Ту, в которой Сиэль Фантомхайв умирает, на сей раз от его собственной руки. И в той реальности он представляет пустоту, и в себе, и в мире. Пустоту столь глубокую, что ни миллиарды душ, ни время, ни бессмертие не смогут ее заполнить. Демон думает, что это сожаление.