In pace

*** Мацуда не появляется на похоронах Лайта, отключает в этот день мобильник и покупает много рисового вина по акции «1+1». Страх наткнуться в толпе на Ягами Сатико или Саю, взглянуть им в глаза и не увидеть ничего кроме ненависти, заставляет его не рассматривать прохожих на улице, в метро, в очередях в продуктовом и даже в лифтах. Токио внезапно становится слишком маленьким городом. Сфокусироваться на мишени у него больше не выходит. Прицел перед глазами Мацуды дрожит — на самом деле виноваты только его руки, вмиг послабевшие, трясущиеся, будто из них выкачали всю кровь. Он выстрелил тогда семь раз, последний — в землю, он помнит. Шесть пуль, и Лайт дергался от каждой. Мацуда бросает пистолет на пол тира, вместе с противошумовыми наушниками и полицейским удостоверением. Коленки слабо подергивает, охватывающее его пространство расплывается и гудит, любой шум приобретает тёмное подвальное эхо. Сырой склад и лужи, куда Мацуда наступает туфлями. Режущий звук ржавых крутящихся лопастей вентилятора, такой же режущий хохот. Вытащили те шесть пуль, или тело так и похоронили с ними? На время он берёт отпуск на работе — Айдзава кивает и крепко сжимает его плечо, ни о чем не спрашивает. Мацуде кажется, что он наблюдает за собой со стороны, глазами перешептывающихся коллег, и тогда на него накатывает волна удушающего стыда за мальчика, до смешного наивного и восторженного, такого открытого и такого глупого. «Да он просто сломался». «Любой бы на его месте так поступил». «Жаль не хватило ума пристрелить Киру раньше» — вот что они говорят. Он просыпается в темноте, липкий от пота, обнимает себя скрещенными руками и по очереди постукивает по плечам, чтобы успокоиться. Дышит глубоко. Стоит ночью у раковины и пытается отмыть красное с рук, до тех пор пока кожа от мыла не становится пересушенной, грубоватой и сморщенной. Тогда он понимает, что они всегда были чистыми. *** Мацуда долго ищёт L в лабиринтах пустой штаб-квартиры, пока не догадывается. Он поднимается к нему сам, без просьб и звонков, просто чувствует, что должен увести его, пока их не сдуло ветром. Плечи L сгорблены, ресницы опущены, словно они намокли настолько, что их вес стал невыносим. Будто он чувствует себя виноватым. У Мацуды в руках нераскрытый зонт со слониками, и это почти мило, почти забавно, если бы через пять часов не была назначена казнь его друга. Как он считал — друга. — Когда я стоял тут в прошлый раз, я был с ним. Мацуда ничего не говорит, просто смотрит на то, как пульсирует жилка на его блестящем от дождя горле. Он спускается с крыши вместе с L. Под обжигающе горячей водой тот почти расслабляется. Мацуда мурлычет какую-то успокаивающую дребедень, путает пальцы в волосах. «Я хочу побыть один». «Я считаю, никто не должен быть один». Мацуда думает о своих словах, о том, что Лайт, мальчик с веснушками, который стрелял в него из водяного пистолета в тринадцать, сейчас в камере один. «Ты ненавидишь меня?». «Не могу». Из-за молочно-белого пара тело рядом теряет острые очертания и углы, становится мягче. Звуки дождя и грома они заглушают стонами. *** Мацуда делает ремонт в новом доме, открытом и деревянном. Больше традиционно японского стиля и природы, меньше футуризма. Легкие раздвижные фусумы из бумаги и бамбука, скатная крыша (облезлая, поэтому её пришлось красить), миниатюрный сад камней, белые яблони на участке. Работы здесь ещё по горло, но Мацуде нравится это место. Полная противоположность штаб-квартире в центре Токио. Через две недели к нему приезжает L. Когда они лежат на футоне посреди просторной комнаты на полу, L рассматривает руки Мацуды, будто впервые, завороженно, как дети изучают особенно ярких бабочек: пальцы, достаточно крупные и длинные пропорционально ладоням, с округлыми мягкими кончиками, очень ровные, без сильных утолщений в местах соединения фаланг. Под коротко остриженными ногтями и в тонких складочках кожи рядом видна не неотмытая, а именно въевшаяся тёмная зеленая краска. На большом и указательном пальце правой руки она въелась и в подушечки, так что узоры и лабиринты на них хорошо видны. L целует его пальцы. Он не хочет говорить, что опять уедет завтра, на неопределенное время. *** Перед тем, как уснуть окончательно, L несколько раз вздрагивает. Мацуда вспоминает, что раньше с ним такое часто бывало, но потом, может быть, из-за стресса на работе он стал спать как младенец. Его мама — она, кажется, была в курсе всего на свете — говорила, что переход от бодрствования ко сну какой-то участок мозга принимает за смерть, потому что перестают поступать сигналы от мышц, и вот так, встряхивая их, проверяет, жив организм или нет. Мацуде трудно это осознать — представить крохотный кусочек плоти в голове, который настолько высокого о себе мнения, что считает, что может жить и посылать сигналы, когда остальной организм уже мертв. Ему эти подрагивания напоминают судорожные всхлипы после долгого плача. Он, когда L опять вздрагивает, кладёт руку ему на плечо и двигается чуть ближе. Прижиматься к нему он не решается. L лежит на правом боку, несмотря на жару подтянув одеяло к самому подбородку и цепко придерживая его там своими смешными тонкими пальцами. Приподнявшись на локте, Мацуда смотрит на его лицо. Рот приоткрыт и белые хрупкие зубы матово поблёскивают. В L почти всё кажется таким — каким-то ломким, как у тех страшных антикварных игрушек. Не нежным, тоненьким, кисейным, а именно ломким и острым. Если попробовать разбить — обязательно порежешься сам. Он снова вздрагивает во сне, а потом переворачивается, сбрасывая руку Мацуды с себя. Тот долго смотрит на него, на белое лицо в полутьме, чёрные пятна волос, на не-прямой и тонкий с горбинкой нос и тёмные спокойные веки. Утром Мацуда проводит ладонью по тому месту, где недавно лежал L. Простыни пропитаны влажным теплом, но запаха нет никакого. Обычно все оставляют на постели свой запах, но L умудряется не оставлять никаких следов, и даже ткань едва смята, словно тут и не спал никто. Мацуда только сейчас понимает, что ночью ему не мешали: не было ни острых локтей и коленей, ни украденного одеяла, ни громкого сопения, ни постоянного верчения рядом. Ночью с L было странно уютно — и в то же время одиноко, будто спал он один. Мацуда мечтает, чтобы всё было по-другому, чтобы его можно было обнимать во сне, близко и тепло, щекоча дыханием щёки. Ему бы хотелось видеть L при пробуждении, сонного и ещё более растрёпанного, если это вообще возможно. Мацуда бы вставал раньше и варил кофе в старой, нержавеющей турке (мама так готовила), и L бы просыпался от запаха, облизывался, скидывал одеяло и босиком шлепал по полу прямо на кухню. Может, пару раз они бы пили кофе вместе в постели, кто знает. Он говорит сам себе: «Всё будет». *** L, увидев, что Мацуда выходит из дома с пакетом угля и решёткой для барбекю, приподнимается в гамаке, опускает солнечные очки на глаза и громко просит: — Тоута, сделай какой-нибудь коктейль! — Чего-чего? — Мацуда делает вид, что не расслышал. — Пожалуйста, Тоута. Мацуда улыбается, у них заслуженный отпуск (у L — длиною в несколько часов, потом он снова приступит к работе). Мацуда громыхает решёткой сзади него: — Из чего я его должен делать? — Не знаю. Ватари делал из молока, какао и бананов. — Если ты обещаешь выпить, я тебе смешаю, — через паузу отзывается Мацуда, уже вычерчивая в голове все этапы своего плана, — Что насчёт пина колады? — Ммм. Это сладко? — Я сделаю сладко. Такой дачный вариант: ананасовый сок, томатный соус, пиво и листик кинзы. Пойду принесу. — Тоута, алкогольное? Постой! — высовывается из гамака L. — А пиво горчит? Я должен уточнить. — А кто его знает… — Тогда я отказываюсь это пить. Мацуда продолжает греметь грилем, а L, вытянувшись в гамаке, закрывает глаза. Тут хорошо, спокойно и непривычно: после пустых номеров отелей в шумном городе оказаться за его пределами, на улице и без толпы людей вокруг. Кроме Тоты. Сильно пахнет свежим и терпким травяным соком. Запах зелёный, так же, как запах мандаринов — оранжевый. На участке, бывшем когда-то наверно обыкновенным садовым, сейчас лишь несколько яблонь, вишен и слив, и кое-какие кустарники по периметру; грядки и теплицы убраны и заменены широким газоном с миниатюрными дорожками из камней. Гамак, в котором качается L, натянут между столбиком высокой деревянной веранды и одной из маньчжурских яблонь, огромной, цветущей, раскинувшейся вверху нежно-белым плотным пологом. L смотрит на него, втягивает влажный травяной воздух — тут правда хорошо, зря он отказывался. Они приезжали сюда с Мацудой уже второй раз. Тота был прав: лишних глаз не было, хозяева соседних домов едут отдохнуть в выходные, а в рабочие дни дома пустуют. В предыдущий раз они были здесь накануне Белого дня — негосударственного праздника, так что выходных Мацуде никто не давал. Было холодновато, но они решили остаться на ночь: приехали после работы, поужинали, обьелись конфетами, легли спать, а утром опять поехали на работу. У L тогда был вылет в США на девять сорок, но самолет был частным, а Мацуда пропадал на работе сутками, так что они решили, что могут себе позволить опоздать. Они сидят возле жарящегося мяса в раскладных креслах, удобных и больших, почти шезлонгах, потягивают коктели (пивная пина колада — у Мацуды, клубничный шейк — у L) и болтают. Вечер лениво идиллический, тихий и светлый, такой как надо. Даже ветер ведёт себя сдержанно и прилично: не бросает дым то в одну, то в другую сторону, дует ровно, гонит клубы дыма вдаль и вверх, в сторону понемногу спускающегося за деревья неяркого солнца. — Вот! — вскрикивает Мацуда, поднимаясь на ноги. — Слышал, сейчас было? — Что? — Соловей. — Нет, не слышал. — Распоётся, и ещё другие будут. — Я думаю, они здесь по утрам вообще спать не дают. — Ага. — вздыхает Мацуда. — И нам не дадут. — Ты такой неромантичный, Тоута — издевается L. — Только бы дрыхнуть. *** L просыпается медленно, как будто сам Морфей знает, что он потом не сомкнёт глаз несколько суток, поэтому не хочет отпускать его. Как будто, думает Мацуда, его веки слиплись и он не может раскрыть глаз, словно их запорошило песком. Вопреки желанию не будить, Мацуда кусает его за нос, целует каждую из двенадцати родинок. «Спи подольше, пожалуйста, ты так мало спишь». L поворачивается, закидывает на Мацуду ногу, сонно изучает его лицо. У Мацуды уже появились легкие морщинки вокруг глаз — он достаточно часто улыбается. За окном шумит ветер и вода, спальня на первом этаже, так что в окно бьются ветки — подгоняющие хлёсткие кнуты: пора пора пора. *** Во время обеденного перерыва всей группы расследования L роняет на Мацуду мороженое. Случайно. Пачкает шею, галстук и рубашку, подаренную мамой (о нет). Запершись в ванной без камер на втором этаже, вылизывает всего Мацуду вместе с маминой рубашкой (о нет!). *** В последнее время они ложатся спать поздно, утомленные работой с бесконечной обработкой данных: имён, лиц, цифр на чужих банковских счетах. Точнее, Мацуда ложится спать, L просто ложится, чаще всего — на Мацуду. Обычно он и не против, в этот раз недовольно дергает ногой, мягко спихивает L на вторую половину кровати: нельзя заниматься сексом несколько раз в день всегда, иначе что-то может отвалиться. «Я не уверен, что тебе сейчас это нужно». L читает по глазам, грустно вздыхает, вскакивает, подбирает ноутбук с пола. — Ты и не планировал спать, да? L неопределенно пожимает плечами: — Если бы мы занялись разнузданным, быстрым сексом на твоей кровати или на любой другой поверхности в этом доме, я бы конечно заснул с почти стопроцентной вероятностью, но раз у меня остались силы, я планирую потратить их на работу, и знаешь, ты прав, так будет гораздо продуктивнее. Он проговаривает это на одном дыхании, не делая пауз. Ужасно. Пару минут Мацуда ворочается под стук по клавишам и покрапывание с улицы: начинается дождь. — Ты знаешь сказку о Песочном человеке? — Sandman? А что, хочешь насыпать мне в глаза песок? — у L своеобразный юмор, раньше Мацуда не всегда различал, когда L говорил серьёзно, а когда шутил, но потом время сделало своё дело и он просто привык. — Не самый приятный персонаж детских сказок. Я бы предпочел Санта Клауса. Или Бэтмена. — Бэтмен не сказочный персонаж. — Ты хочешь сказать, что он существует? — озабоченно спрашивает L, будто Мацуда больной бредящий ребенок с температурой под сорок. Хотя, думает Мацуда, если Боги Смерти существуют, почему бы не существовать и Песочному Человеку? Или Бэтмену. — Я хочу сказать, что это персонаж массовой культуры. — Не вижу разницы между ней и сказками. Так к чему ты вёл? — Я просто подумал, было бы здорово, если бы, как ты его называешь, «Сэндмен» заглядывал к тебе чаще, сыпал песок в глаза, ты бы сладко засыпал. Но ты видимо плохо себя ведёшь, вот он и не появляется. — Мацуда хитро улыбается, протягивая руку, гладит L по лбу, убирает часть волос за ухо — маленькое и совсем белое. L отвечает похожей улыбкой, его лицо мерцает от света экрана, пальцы перестают летать по клавишам. — Хорошие сны только для послушных мальчиков и девочек. Например, для тебя. Мне они бы не достались, — L приоткрывает рот и проводит кончиком языка по слегка неровному краю верхних зубов. Почти незаметному, но ощутимому, когда они целуются. — Дразнилка, вот кто ты, — смеётся Мацуда. — А знаешь, на твоём месте я был бы внимательнее. Говорят, Песочный человек может пробираться в постель под одеяло к плохо укутавшимся детям и забирать их с собой. — Что, прямо под одеяло? — Именно. Так что, — он подталкивает одеяло, плотнее заворачивая Мацуду, и переходит на до ужаса серьёзный шепот, — будь осторожнее, Тоута. Кто знает, кого ты можешь найти под ним, когда неожиданно проснешься. Тота фыркает, ему смешно и очень хорошо, но потом лицо становится серьёзным: — Сегодня мама звонила мне, но я не мог поднять трубку в тот момент. Дурацкий Айдзава с его дополнительным совещанием внерабочее время. Не пойми неправильно, он хорошо справляется, мы оба знаем. Просто мама наверное волнуется. — Ничего с ней не случится, перезвонишь утром. В прошлый раз вы говорили два часа и ты был расстроенным. — Она так хочет, чтобы я кого-нибудь нашёл. — Переживает, что тебе одиноко? — Частично да. Она знает, что я люблю детей и не может понять, почему не женюсь, как мечтал раньше. — Бедная женщина. Чего она не знает, так это того, что у тебя уже целых три ребенка. Даже целый приют. Это вопрос формулировки конечно. Но зато как звучит. — Да, не знает, — Мацуда хихикает. — Можешь представить себе её лицо? Сделаем это пока секретом. — Секретом, — повторяет L, закрывая глаза. — Ставлю кусочек пирога из холодильника, ты разболтаешь ей это при следующем звонке. *** Мацуде снится Песочник из сказки Гофмана: он бросает маленькому L в его (красные?) глаза целые пригоршни серебряного песка, так что в нём всё лицо, а глаза заливаются кровью и вываливаются, скатываясь по щекам, и он складывает их в большой мешок и уносит на луну, чтобы кормить своих детей с острыми, как у сов, клювами. Мацуда просыпается, дрожащий и укутанный, обнимаемый белыми руками сильно и крепко. Глаза у Эл на месте. *** Мацуда режется об острый край листа и прижимает указательный палец к губам. Он швыряет газету с громким заголовком: «Великий триумф справедливости: Кира пойман L». Вскакивает на ноги и несётся на кухню. Там он опирается о подоконник у окна и замирает. Если бы не выбежал, то разодрал бы газету. Снова. Иногда — раньше такого не бывало — какие-то пустяки вроде заедающей молнии или бутылки из-под молока, не влезающей в переполненное мусорное ведро, доводят его едва ли не до плача. Хотя нет, не доводят, ведь доводить значит действовать медленно и планомерно, а эти мелочи моментально, за пару секунд выбивают из себя. С ним что-то не то, другие тоже это замечают. Мама пристаёт с расспросами — из лучших побуждений, надеясь, что сможет помочь советом или хотя бы послужить подушкой, в которую, как в детстве, можно выплакаться, — во всём винит работу и сложное руководство. Теперь она уже не волнуется, что её сын работает в полиции, в то время как сама полиция ищёт Киру. При каждой встрече она рассказывает Мацуде о новой разновидности успокоительного чая, то с ромашкой, то с мятой, то с кипреем. Он даже иногда пробует заваривать для себя, но спокойнее ему не становится, он разве что чуть дольше и лучше спит. «Знаешь, Мацуда, в этом мире такие, как он, — честные и прямые люди — всегда погибают напрасно». Кажется, что он вдыхает не воздух, а горячую ядовитую смесь, в которой нет ни капли кислорода, ни капли жизни, одна лишь горькая, разъедающая лёгкие отрава. Похороны Лайта запланированы на понедельник. L бы счёл это ироничным. Близкие Лайта и весь остальной мир не услышали полной правды. Что ж, да, L был прав (во всем), иногда правду нужно скрывать. Рассказ о жертве Лайта, героя для его сестры (о, Саю) и матери, как бы ужасно это не звучало, наполнял их жизни даже после смерти. Они чувствуют любовь к нему, чувствуют боль и тоску. У Мацуды внутри всё выстудил чёрный, безжизненный вакуум, и он был бы рад, действительно рад, если бы смог ненавидеть Лайта, чтобы чувствовать хоть что-то, но он даже этого не может. Правда вытесняет боль и заменяет её опустошением. Let aeroplanes circle moaning overhead Scribbling on the sky the message He Is Dead, Put crepe bows round the white necks of the public doves, Let the traffic policemen wear black cotton gloves. He was my North, my South, my East and West, My working week and my Sunday rest, My noon, my midnight, my talk, my song; I thought that love would last for ever: I was wrong. The stars are not wanted now: put out every one; Pack up the moon and dismantle the sun; Pour away the ocean and sweep up the wood. For nothing now can ever come to any good. «Слей в чашку океан». Он не сам нашёл эти слова, он никогда не увлекался поэзией. Ватари, на удивление, — да. Они вдвоем однажды смотрели «Четыре свадьбы и похороны». И «Останови все часы» оттуда подходит к смерти лучше, чем к британским романтическим комедиям. Мацуда знает, что он любит L — как любит божьих коровок у себя на пальцах, влажную траву под ногами и мамину еду. Это стало уже так же просто и естественно, как дышать. Мацуде кажется, что он всё же до сих пор любит Лайта — обиженно, бессильно, тайно от самого себя. То, что он узнал, что Лайт — Кира, Лайт — психопат, Лайт — «бог», Лайт — массовый убийца, ничего уже не может изменить. Оно изменило бы, если бы Лайт остался жив, но так — уже нет. Выстроенный годами образ Лайта не поддаётся корректировке. Когда памятник отлит в бронзе и установлен на пьедестал, скульптор, как бы ни хотел, ничего не может исправить; автор распроданной книги не может переписать её финал. Фальшивая Тетрадь с записанным туда именем Мацуды, хохочущий так, что вылетает слюна, Лайт, — кажутся фантастическим и необходимым Мацуде эпилогом, но добавить его под ту же обложку — невозможно. *** Тоска по L накатывает на него бесконечными солёными волнами. Однажды Мацуда спрашивает Мису, утихнет ли когда-нибудь эта жажда, и на несколько секунд Миса — совсем не та, к которой он привык. Слишком грустная. — Да, — прерывистым тихим голосом, опустив голову. — Со временем. Ты учишься быть без него, жить дальше. Заново. Это трудно, но потом становится легче. Может быть, действительно будет легче. Может, Мацуда через пару лет проведёт отпуск в дождливом Лондоне — и будет думать об L с улыбкой. Мысли будут приносить не боль, а только теплоту в груди; Мацуде уже чуть легче — бесконечная рутина и дела, которыми его заваливают на работе, не оставляют ему времени, чтобы сидеть и жалеть себя, дела — его привычная клетка, за прутья которой он впервые держится почти с благодарностью, делая шаг, сначала один, потом второй. Это лучше, чем сидеть в пустой старой штаб-квартире, наблюдая, как многочисленные её этажи заростают плесенью и покрываются пылью. Но сначала Мацуда спит. Просыпается, только чтобы съесть немного супа и печенья мамы, которое она готовит ради него, и засыпает снова. Мама приходит к нему и гладит по голове, сидит у его постели. Мацуда чувствует себя расколотым, уставшим, как древний старик — иногда в полусне, когда тени скользят по стенам и виснут на натяжном потолке, а мама спит, крепко обняв его руку, как он обнимал в детстве свою плюшевую мишкопчелу, Мацуде кажется, он видит L, слышит его монотонную речь, вопросы — и Мацуда отвечает, но из его полуоткрытых губ не вылетает ни звука. Утром он не размыкает глаз, чутко прислушивается, ждёт осторожных шагов — L обычно даже не ложится; короткого тихого смешка, — L всегда чуть улыбается, когда видит, как Мацуда раскидывается на кровати; ждёт слабого прикосновения пальцев, когда L натягивает на него одеяло. Ждёт, и ждёт, и ждёт. *** — Тебе, как лучшей поп-певице Японии 2006 по мнению журнала An-An я сварю первой, — обещает Мацуда, пододвигая ближе кофемолку, которая стоит в углу. — Есть два сорта: Кона и Сан-Кристобаль. Что будешь? — Мацу, ты так говоришь, будто я знаю, в чём разница, — смеётся Миса. — Бери Кону, она помягче, без сильной горчинки, — советует L. — Когда-нибудь ты полюбишь Сан-Кристобаль, вот увидишь, — говорит Мацуда Миса осознает, что он не знает. Врунишка L, что ты ему сказал? Мацуда мерной ложечкой достает зёрна из чёрной банки с плотной крышкой и сыпет в кофемолку. — Придётся подождать, — комментирует L. Рукав белой кофты задирается, на его тонком запястье Миса видит те самые часы — слишком модные для L, ей хватает милисекунды, чтобы вспомнить: их носил Лайт. — Может, завести автоматическую машину? — предлагает Миса. Она не понимает, к чему столько лишних телодвижений ради кофе, которое она может купить за двести йен и его подадут через минуту. — У нас есть, — L указывает на шкафчик возле холодильника. — Вон там стоит. — Я попросил на день рождения эту, — Мацуда выдвигает на край столешницы невероятно красивую кофеварку. Маленькую и блестящую, с длинным рычагом, как у профессиональных машин в ресторанах. Кофеварка сияет хромом, его жидкий блеск струится по плавным изгибам. Ни толики нарочитой красивости — всё до предела функционально. Машинка, по сути не имеющая внешнего корпуса, все составляющие которой видны и разнесены, словно для лучшей демонстрации, настолько совершенный механизм, что ей даже не требуется скрывать узлы и детали. Со своими блестящими рычагами, простыми чёрными регуляторами и архаичным стрелочным манометром сбоку, она кажется антикварным украшением, а не работающим прибором. — На вид — шикарная, — признается Миса. — И что такого особенного она умеет? Кроме того, что украшает кухню. — Только греть воду, — отвечает Мацуда. — Ну и создавать давление. L не смотрит на кофеварку ни секунды, он наблюдает за движением его рук. Миса чувствует себя неправильной, подлой и жестокой, но Мацуда улыбается, такой счастливый, и L улыбается ему в ответ, не вымученно, не притворно-сладко или автоматически (как Лайт) — он просто улыбается. Кухня на третьем этаже пустой уже штаб-квартиры наполнена светом — его косые видимые лучи попадают на лоб Мацуды, ложатся на пол и на стены. Миса прячет глаза, разглядывает свои чёрные с сердечками ногти. «Ладно, хорошо, пусть я буду невольной соучастницей». Мацуда перекладывает смолотый кофе в холдер, снова аккуратно отмеряя, и начинает уплотнять его и полировать. — В этом весь смысл. Никакой автоматики, никаких режимов. Автоматическая машина всегда готовит одинаково. А здесь всё делается вручную, так, как нравится мне, — Мацуда продолжает покручивать темпером. — Я регулирую давление, время, количество кофе. — И это долго, — замечает L. Мацуда пожимает плечами: — Вот и хорошо. Мне нравится процесс, — он смахивает крупинки кофе с ободка холдера. — Зато результат не сравнить с автоматикой. Если, конечно, научиться. — Ага, — L разминает пальцы, — первый месяц пить это было невозможно.   — Да ладно, месяц! — смеётся Мацуда. — Неделю. Потом тоже получалось посредственно, но пить-то было можно. Не бойся, Миса, — он складывает большой и указательный палец в кружок, — Я её уже освоил. — А я нет, — вставляет L. — И тебе должно быть стыдно! Я, — Мацуда опять смотрит на Мису, — первый раз с такой имел дело при контроле Ватари. Он меня научил. — последняя фраза совсем быстро стихает. Они были на похоронах Ватари, держали L за руки. Больше не было никого. На похороны Лайта L не пошёл, но Миса видела его позже, гораздо позже. Именно он увёл её оттуда. — Но это ничего, L, у тебя ещё полно времени научиться. Миса ловит взгляд L, он мягко подносит палец к губам, улыбается, как будто они подружки-заговорщицы и речь идёт о маленьком девичьем секрете, который Мацуде знать не обязательно. «Сколько?» — спрашивает одними губами Миса. Улыбка L пропадает, он отводит взгляд. Мацуда вставляет наконец рожок и поворачивает один из регуляторов: — Моя тетя Шинджу говорит, что автоматика — для дилетантов. Те, кто на самом деле любят кофе, готовят эспрессо вручную. Миса замечает, что L смотрит на Мацуду почти так же внимательно и ненасытно, как и она сама. Будь она на месте L, она бы не сдерживалась, трогала, целовала и обнимала Мацуду каждую секунду. Ей очень хочется спросить «Сколько?». Очень хочется, но она молчит. Мацуда поднимает рычаг, его чуть загорелая рука, подсвеченная золотистым светом из окна, двигается медленно, уверенно и плавно. Мацуда точно знает, что делает, но делает это не с механической ловкостью баристы, который таких чашек в день готовит по сто штук, а внимательно, осмысленно, сосредоточенно. L тоже наблюдает за ним. В кухне и без того пахнет кофе, но аромат, который идёт, когда наконец из кофеварки льются две густые, шоколадно-тёмные струйки, невероятный, плотный, вкусный и какой-то даже возбуждающий — в сексуальном плане. Мацуда убирает чашечку из-под рожка, ставит её на крошечное полупрозрачное блюдечко и протягивает Мисе. Она встаёт и подхватывает чашку обеими руками, но их пальцы так и не соприкасаются. — Сахар у L на столе, — говорит Мацуда, — но лучше без него, — он оборачивается, — L, вынь пальцы из сахара! — Эм, я, пожалуй, попробую без него. Чтобы оценить шедевр. — Это не шедевр. Просто кофе. Но сыпать туда сахар, кардамон, корицу и всё остальное, что в него добавляют, — то же самое, что пускать Мутон-Ротшильд на глинтвейн. Только забивать вкус. — Мацуда с хитрыми огоньками в глазах смотрит на L, облизывающего пальцы. Тот снова улыбается. Миса почти физически чувствует тепло — не от кофе. Она делает маленький глоток. Он крепкий, но без сильной горчинки, действительно мягкий, как сказал Мацуда. Но она, наверное, даже под дулом пистолета не смогла бы сказать в чём разница между ним и тем, что получается в автоматических машинах. — Шинджу, моя тётя, называет это всё преступлением против вкуса кофе: сахар, соль, бренди. Но худшее преступление — это молоко и сливки, — продолжает Мацуда, немного иронично, но тепло улыбаясь. Он не отводит глаз от глаз L — как будто они приклеились друг к другу, а душное заявление о том, что предпочтения L ужасны, — не более чем флирт. L слегка прищуривается: — Уэди, моя… подруга, тоже так считает. Она говорит, что молоко можно лить только в одном случае — если нужно замаскировать дерьмо, которое стыдно подать так. Latte drinkers — у неё худшее оскорбление. Она называет так всех, кто не знает толк… в чём-нибудь. Не обязательно в кофе. — Тех, у кого нет вкуса, — смеётся Мацуда. — О, они бы сошлись. Эта твоя Уэди случаем незанята? Миса, чего молчишь? — переводит он тему, видимо, замучившийся ждать оценки своего кофе. — Честно? Это очень вкусно, но я не знаток, ты же помнишь. Спасибо, Мацу! — Хорошо, дадим тебе попробовать Сан-Кристобаль для сравнения, если L не против, — предлагает Мацуда. Он снимает холдер, кидает в мойку, а потом, достав с полки другую баночку с зёрнами, начинает всю процедуру повторно: — Я быстро, чтобы у тебя не остыл. Миса с L обсуждают кофе, потом плавно скатываются на работу L и работу Мисы, её дальнейшие планы, новую детективную дораму с Рьюгой Хидеки, но оба смотрят на то, как Мацуда методично и спокойно, ни капли не торопясь, а наоборот, словно наслаждаясь возможностью повозиться с зёрнами, баночками, кофеваркой, готовит вторую чашку. В процессе он почти не принимает участия в разговоре, но иногда смотрит на них, и Миса по-прежнему ничего не может разобрать в его тёплом и скрытном взгляде. Она думает о том, что будет с этим взглядом через неделю (сколько, L?). Ей кажется, что сводить их с Мацудой в одной кухне, когда она знает правду, а он нет, — хуже, чем не давать им видется вовсе — преднамеренная дразнящая жестокость со стороны L. Жестокость по отношению к ним и к себе. На секунду, когда диалог стихает и наступает пауза, она ловит в его глазах нечто вроде страха или отчаяния, и тогда понимает, что L просто растерян, что в его действиях больше нет ничего преднамеренного, расчётливого, разумного, — и вот это-то и пугает L больше всего. Он поднимается из-за стола и подходит к Мацуде: делает то, о чем так долго думала Миса, — обнимает его со спины, пока руки Мацуды заняты, льнёт всем телом, лохматит волосы, ещё не до конца высохшие после душа, с такими легкими кудряшками, прижимается губами к шее. — Хах, хватит, здесь же Миса. Потом Мацуда занимается четвёртой чашкой, на этот раз для себя, а после они сидят за столом все втроём и болтают. В основном Мацуда. О том, что было бы неплохо скинуть напряжение и увидеть мир. L слишком много работает над делами, которые игнорировал, но пока уровень преступности всё ещё необычайно низкий, нужно ловить шанс. Они могли бы отправиться в Данию. Покататься на лодках в старинной гавани в Копенгагене в окружении разноцветных низких домиков. Или Швецию. Попробовать их знаменитое сладкое брусничное варенье, подающееся к котлетам и колбасе. Или в Южную Америку, в высокогорные Анды. Трогать мягкий мех альпак. Он уже взял отпуск на работе. Внутри Мисы, о грудную клетку что-то скребётся, противно, будто свежим маникюром по доске. Когда Мацуда отворачивается, она снова беззвучно спрашивает, шевеля губами: «Сколько?». L показывает ей четыре пальца. Вкуса кофе Миса не чувствует.