След упавшей звезды

ГЛАВА ШЕСТАЯ. АНДРОИД Закрытый фургон с логотипом Si-El-Jey остановился возле скромного дома, расположенного в нескольких сотнях метров от помпезного дворца Кима. Ким закрыл глаза и сжал губы. «Вести себя сдержанно, но естественно», - повторил он про себя инструкцию Ро. Сдержанно, но естественно! Легко сказать! В голове у Кима был полный хаос. Он уже сто раз проклял себя за то, что затеял эту авантюру… Зачем она ему? Чтобы стать фигурантом нового скандала? Да, Ким думал об этом. Этот скандал мог бы похоронить его окончательно, а мог бы и возвратить интерес публики к его персоне и одновременно нанести удар по добропорядочному Лану. Рискнуть стоило. Но Киму в этот раз не хотелось скандала. Просто не хотелось. Несмотря на все возможные выгоды. Тогда зачем он это делает? Любопытство? Узнать, зачем его андроид понадобился Лану? Высокомерие подсказывало Киму ответ: Лан до сих пор держит на него зло и хочет выместить давнюю обиду на андроиде, чтобы не связываться с самим Кимом. Или… или Лан до сих пор его хочет? Эта мысль грела самолюбие Кима. Но дело было не только в самолюбии. В глубине души Ким… Нет, в этот тайник своей души он предпочитал не заглядывать. По большому счету Ким рассчитывал открыться Лану, посмеяться над ним, без всякого публичного скандала. Ему хотелось самоутвердиться и вновь убедить себя, что Лан – полное ничтожество. И еще – им двигала все та же зависть. Зависть к Лану, который в итоге оказался куда более успешным, чем он. Ким взлетел в звездное небо огненным фейерверком и быстро погас, превратившись в пепел, медленно осыпающийся на темную землю. Лан совершал медленное восхождение: долгое, трудное, но поднимался все выше и выше, и звезда его горела все ярче. И это бесило Кима. Потому что все должно было быть иначе! Потому что это он, Ким, должен был сиять на небосклоне, а не этот плебей Лан. И его с новой силой душила зависть, ему снова хотелось унизить Лана, просто чтобы получить мстительное удовлетворение, пусть и мимолетное. Потому что последний год-два для Кима был временем сплошного отчаяния, крушения надежд, прощания с яркой, полной наслаждений жизнью. Он чувствовал себя человеком, бредущим в сумерках навстречу холодной ночи и уже не надеющимся встретить рассвет. В полном смятении Ким выбрался из фургона. Он увидел Лана, стоявшего на пороге, и вздрогнул. Лишь с огромным трудом он сохранил внешнее спокойствие, двигаясь непринужденно, чуть рисуясь. Примерно так, как двигался он по сцене, завораживая публику своей пластикой и грацией. Лан пристально смотрел на него и не двигался. Лицо его было непроницаемым. Но все равно было заметно, что он очень напряжен. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди и загородив Киму проход, так что Ким вынужден был остановиться. Лан смотрел ему прямо в глаза. Ким впервые обратил внимание, что у Лана – глаза карие, но со светлыми ободками. Необычные глаза. Лицо стало более жестким суровым, чем то лицо, которое Ким видел когда-то так близко… Очень близко. У Кима перехватило дыхание. - Ты очень похож, - тихо проговорил Лан, - очень похож на него. Они даже возраст твой учли. Ты уже не тот мальчик… Он вздохнул. Ким невольно отвел взгляд. Он не знал, что сказать. А что должен был сказать андроид в ответ на эти слова? Наверное, промолчать. Он и молчал. - Следуй за мной, - бесстрастно произнес Лан и, повернувшись к Киму спиной, вошел в дом. Ким послушно последовал за ним. Ему было и страшно, и любопытно. Он впервые оказался в доме Лана. В этом доме почти не бывало гостей, поэтому никто не знал, что там внутри. Ким всегда говорил своим приближенным, что скромность Лана – это не более чем работа на публику, а в доме у него наверняка все утопает в роскоши. Просто Ким не мог себе представить, чтобы богатый и успешный певец, а Лан, к его вечной досаде, был именно таким, стал бы жить в скромной обстановке. Зачем тогда, скажите, деньги? Зачем слава? Но сейчас Ким видел, что жестоко ошибся. К его изумлению, никакой роскошью в доме Лана и не пахло. Совершенно обычная обстановка. Нет, никакой скаредности и нищеты, конечно, не было. Но и никаких изысканных предметов, эксклюзивной мебели, дорогих тканей, материалов, никаких украшений – ничего того, чем был битком набит дворец Кима. Но Ким, от природы наделенный тонким чувством прекрасного, вдруг понял, что в этой простоте есть своя удивительная гармония. Та гармония, которая напрочь отсутствовала в привычной ему роскошной обстановке. Дом Лана был именно таким, каким должен быть дом человека, чтобы было удобно жить. Ничего лишнего. Но и ничего недостающего. Все на месте. Все сочетается между собой. Спокойствие и уют. И без той безликости, усредненности, которой отличаются сдающиеся внаем апартаменты или номера хороших отелей. Это было странно и необычно для Кима. Он шел вслед за Ланом по дому, оглядываясь вокруг. И ему всё больше казалось, что в чем-то он очень сильно ошибся. Нет, вовсе не потому что не угадал с обстановкой дома. Он ошибся в чем-то гораздо более важном, глубоком. В том, что касалось не только Лана, но и самого Кима. Как будто он, долгие годы ослепленный собственным звездным сиянием, чего-то упорно не видел, а сейчас его глаза как будто стали различать нечто, прежде скрытое. Он пока не мог понять, что именно. Но отчего-то ему было тревожно и грустно. Словно что-то было безнадежно упущено. Но главный сюрприз ожидал Кима впереди. Они вошли в небольшую комнату, где стояла скромная кровать, ничуть не похожая на королевское ложе роскошной спальни Кима, напоминавшее скорее алтарь божества, нежели постель. Обстановка в этой комнате была весьма скромной, как и во всем доме. Но дело было не в этом. Дело было в фотографиях на стенах. Со всех фотографий смотрел… Ким. Лже-андроид сначала не поверил своим глазам. Да, со всех фотографий на Кима смотрел он сам. Ким, остановился и замер, раскрыв рот от изумления и потрясения. Он не ожидал ничего подобного. На самом деле в доме самого Кима было много его личных фотографий. Причем на всех этих фотографиях он выглядел прекрасным юношей с идеальной внешностью, томным, сексуальным и невыразимо порочным. С тех фотографий смотрел Ким, полный надменности и откровенной похоти. Бесстыдно выставляющий себя напоказ. А на фотографиях в спальне Лана Ким был совершенно другим. Он был запечатлен в моменты, когда в его облике не было ничего развратного, похотливого. Вот Ким на сцене – воздушный, легкий, устремленный ввысь, с одухотворенным взором, словно пришелец из другого мира – чистого, светлого, чуждого человеческой грязи и низменных страстей. Вот Ким улыбающийся – и улыбка его чиста и светла, полна искренности, глаза лучатся счастьем и... добротой. Вот Ким задумчивый: у него немного усталый взгляд, неуловимо изящная поза, чуть склоненная набок голова, тонкие пальцы теребят пуговицу на рубашке…. И все эти фотографии были сделаны в те моменты, когда Ким не позировал. Это были случайные снимки, которые выхватывали Кима из блеска и мишуры, которыми он себя окружал, из ореола надменности и цинизма и показывали его таким, каким он был на самом деле… Таким, каким он сам себя не знал. Точнее, не хотел знать. Скрывал за мишурой великолепия, самовлюбленности, надменности. Скрывал ото всех и от самого себя в первую очередь. Лан выбирал именно эти фотографии. На которых был неизвестный никому Ким. Так непохожий на капризного звездного принца. Ким, потерявший себя. Спрятавший себя, но временами сбрасывавший маску – железную маску вечного узника своих алчных стремлений. Ким как будто задохнулся. У него закружилась голова. К горлу подступали рыдания. Он закрыл глаза, но в этот момент услышал спокойный голос Лана. - Я хочу, чтобы ты открыл глаза. Лан, уже севший в кресло, говорил спокойным, монотонным голосом, произнося слова ровно и четко. Так обычно подают голосовые команды устройствам со звуковыми сенсорами. Ким покорно открыл глаза. Он дорого бы дал, чтобы сейчас и впрямь оказаться бесчувственным андроидом, механически выполняющим приказы. Быть человеком оказалось слишком больно. Он не готов был к тому, чтобы быть человеком. - Посмотри на меня, - произнес Лан. Ким послушно смотрел на него. Взгляд Лана был задумчивый и как будто печальный. - Да… Ты точная копия. Ты его точная копия, - пробормотал он, сцепив пальцы и опустив на них подбородок. Он замолчал, взгляд его как будто затуманился. Ким стоял перед ним, словно ожидая приговора. - Ты похож на него. Но ты лишь андроид, - Лан как будто обращался не к стоявшему перед ним лже-роботу, а разговаривал сам с собой. – И это хорошо, что ты – андроид. Потому что я люблю человека, которым он мог бы стать. Но не стал. Он другой. А тот, кого я люблю… - Лан махнул рукой. – Он – на этих фотографиях. Он появляется лишь изредка. Незаметно. На краткие мгновения. Слишком краткие. Все остальное время – это не он. Все остальное время – это самовлюбленный, завистливый подлец, думающий только о себе. Не удивлюсь, если он кончает на свое отражение в зеркале. Ким вздрогнул. В отличие от него Лан точно угадал то, что происходило с ним втайне ото всех. - Кажется, ты понял мои слова про отражение? Тебя хорошо запрограммировали, - Лан насмешливо и удивленно поднял брови. – Скажи мне что-нибудь. - Меня хорошо запрограммировали, - произнес Ким таким же ровным монотонным голосом, каким только что говорил Лан. - Я хорошо понимаю то, что касается секса. Музыки. Ким замолчал. Он не знал, что еще говорить. - А мне больше от тебя ничего и не надо, андроид, - вздохнул Лан. – Знаешь, когда я решил приобрести тебя, то думал, что буду звать тебя так же как его, - он кивнул на фотографии. – Ким. Но потом понял: нет. Ты – не он. Мне не следует обманывать себя, будто он со мной. Нет. Мне нужен андроид, не более. Андроид с его внешностью. Но без его грязи. Мерзости. Низости. Ты не знаешь, что такое боль. А я знаю. Знаю, что такое боль души, которой у тебя нет. Как болит душа, когда ее предают. Когда ее втаптывают в грязь. Когда над ней насмехается тот, кого полюбил отчаянно, ради кого отказался ото всего и ото всех. От друзей. От любимого… Это боль, андроид. Если ты не знаешь это слово, то запомни его. Запомни. Если ты услышишь слово «больно», ты должен остановиться. Замереть. Или… или подойти ко мне… Подойди! Потрясенный Ким повиновался. Он медленно, неуверенно приблизился к Лану. Тот пристально смотрел на лже-андроида, но Ким сейчас не боялся, что его могут разоблачить. В его голове звучали слова Лана: «Я знаю, что такое боль души, которой у тебя нет. Как болит душа, когда ее предают». Ким теперь знал, что у него тоже есть душа. Он узнал это сейчас, скрываясь под маской бесчувственного андроида: набора биоматериалов и микросхем. У Кима все-таки была душа. И сейчас она болела. Точнее, взорвалась болью, которая раскаленным стержнем вонзилась и в сердце, запертое в холодной темнице разума. Лан медленно протянул к Киму руку и осторожно прикоснулся к его щеке. Ким стоял еле живой. Его как будто било электрическими разрядами. Холодный, бесчувственный идол разваливался на куски, обнажая измученную, сдавленную железными тисками и кандалами душу – искалеченную, забитую, но все еще живую. И способную страдать. - Ты как будто живой, - чуть слышно прошептал Лан. – Я не подозревал, что робот… может быть настолько живым. Ты весь живой. В тебе жива каждая клетка… Если бы я не знал, что ты андроид, я подумал бы, что ты и есть… Он запнулся, будучи не в состоянии произнести имя. Ненавистное и желанное. Словно боялся, что наваждение рассеется, и он ощутит, что перед ним лишь металлическая болванка, покрытая невероятно сложной композицией биоматериалов. Лан закрыл глаза. Ким стоял перед ним, пытаясь унять дрожь и взять себя в руки. Он чувствовал, что еще немного и не выдержит, просто сбежит из этого дома. Пусть потом будет скандал, даже судебное разбирательство – ему было все равно. Его нервы были на пределе. Но Лан открыл глаза. Его взгляд снова устремился на висевшие на стенах фотографии. - Была боль, но было и счастье, - чуть слышно прошептал он, снова говоря сам с собой. – Обманчивое, недолгое счастье. Это самое лучшее, что было в моей жизни. Ради этого стоило жить. И стОит. Даже сейчас. Пусть остались только воспоминания. Отравленные горечью, предательством, насмешкой… Ким проследил за взглядом Лана и снова вздрогнул. Он увидел фотографии, на которые прежде не обратил внимания и на которые сейчас смотрел Лан. Это были фотографии, на которых они с Ланом были вдвоем. Одни из тех самых фотографий, которые несколько лет назад стали причиной грандиозного скандала, приведшего к распаду Blue Boys и едва не уничтожившего карьеру Лана. Эти фотографии делали папарацци по тайному заказу Кима. Но на них не было постельных сцен. Лан и Ким были запечатлены на прогулках в парке, на берегу моря, сидящими в маленьком кафе. Ким, доверчиво склонивший голову на плечо Лана. Его задумчивый и нежный взгляд, казавшийся удивительно искренним, влюбленным и неуловимо печальным. Но ведь так и было на самом деле. Ким действительно любил Лана. В тот момент. Любил страстно, искренне. Но затем заставил любовь замолчать. Отправил ее в глубокую темницу памяти. Потому что убить ее в себе оказался не в состоянии. И вновь он почувствовал зависть. Но теперь это была другая зависть. Зависть к тому Киму, что был на фотографиях. К Киму, который любил и был любимым. Жизнь того Кима была очень короткой. И вся она уместилась на этих фотографиях. Но это была подлинная жизнь. Живая. А не ее имитация. Сейчас Ким и впрямь ощутил себя андроидом. Безжизненным андроидом, запрограммированным на славу, успех, на красивую жизнь. Но внутри – пустым и холодным. Движимым лишь алчностью и завистью. И себялюбием, в котором нет жизни. Он сам упорно отказывался от жизни. Отворачивался от нее. То, что он принимал за звездное небо, было лишь обычным потолком с блестками. А небо… небо было где-то там, неизмеримо выше… И видел он его только раз, в ту страшную ночь, в открытом море, и тогда с неба падала звезда. Его звезда… Она упала уже тогда. Только он этого не понял. - Я хочу, чтобы ты мне спел, - вдруг услышал Ким голос Лана, и этот голос доносился как будто издалека. – Я хочу послушать, как ты поешь. Да, знаю, ты всего лишь воспроизводишь его голос. Но все равно. Все равно… Иди. Лан указал на синтезатор, стоявший в углу комнаты. Ким повиновался. Он сел, его изящные пальцы коснулись клавиш… И он замер, не зная, что петь. - Я хочу, чтобы ты спел мне «Звездопад». Ким вздрогнул. «Звездопад» была одной из самых грустных и лиричных его песен. Непохожих на другие. Пожалуй, это была едва ли не единственная песня, в которую он вложил то, что всегда прятал от других. И от себя самого. Эта песня шла из той ночи. Это была песня той упавшей звезды… Я – тонкий след звезды упавшей, Я метеором в черном небе Над спящей бездною промчался В глухую мглу небытия, Но эти краткие мгновенья, Но это яркое сверканье, Дыханье бури звездопада – Любовь моя И жизнь моя! Ким пел, и ему казалось, что он поет реквием по самому себе, по своей жизни, пролетевшей в полночном небе как метеор. Он пел и пел, вкладывая в это пение все, что осталось от его души, сгоревшей дотла в ту страшную ночь, развеявшуюся пеплом над холодным морем, полным смерти и свинцовых пуль. Когда он закончил петь, на плечи ему легли мягкие, ласковые руки. - Я никогда не слышал, чтобы он пел так… проникновенно, - услышал Ким шепот Лана над своим затылком. – У меня есть несколько записей этой песни. Она такая странная, печальная, она нравилась мне больше всего. Но ты… ты пел ее совсем необычно. В тебе как будто больше жизни, чем в нем… Ким до боли прикусил губу. Ему стало обидно и больно, ему захотелось крикнуть Лану: «Я живой! Я настоящий!» Но… он не мог. Губы Лана осторожно прикоснулись к его затылку, сильные руки ласково гладили хрупкие плечи. - Почему в тебе я чувствую нечто, чего не чувствовал в нем? – Лан шептал ему прямо в затылок, и Ким чувствовал его горячее дыхание. – Я чувствую в тебе жизнь, какую не чувствовал в нем. Словно ты живой, а он… всего лишь андроид. Почему? Ким молчал. Молчал. Молчал. А сильные руки Лана продолжали нежно ласкать его тело. Ким закрыл глаза. Он снова захотел быть счастливым. Утонуть в счастье. Не думать о том, что будет дальше. Как тогда, давно, когда он цинично взялся обольщать Лана, не подозревая, чем это обернется для него самого… Он, уже почти 30-летний мужчина, пусть и сохранивший почти юношескую хрупкость и нежность, вдруг снова захотел почувствовать себя беззащитным и слабым, почувствовать рядом с собой сильного парня, который любит его, который может его защитить. И которому можно отдавать себя без остатка: свое сердце, свою любовь… И свое тело. Тело… Это единственное, что сейчас примет у него Лан. Он видит перед собой андроида, а настоящего Кима ненавидит и презирает. Он любит того, кем Ким мог бы стать, но так и не стал, потому что не хотел. - Ты живой, ты удивительно живой, - продолжал бормотать Лан, прижимая к себе Кима.- Это так странно… Может быть, у тебя еще есть сердце и душа, андроид? «Есть!» - чуть было не выкрикнул Ким, но промолчал. - Странно… Странно и даже страшно… - руки Лана расстегивали шелковую рубашку Кима, а тот замер. Он млел от прикосновений Лана, и в то же время ему было больно. Болело не тело – болела душа. - Я ведь возненавидел его тогда, - продолжал бормотать Лан. – Возненавидел от всей души, от всего сердца. За его предательство. За его подлость. За его обман. Я его ненавидел и ненавижу. Но не могу выкинуть из сердца. Не могу. Годы, долгие годы пытался. Но так и не сумел. Я не хотел ему мстить. Отомстить – значило стать таким же как он – низким и подлым. Я хотел просто не замечать его. Забыть. Как будто его никогда не существовало. Но не смог. Не смог. И за это я ненавижу себя. Ненавижу! Потому что он недостоин любви. Ни моей, ни чьей бы то ни было. Но… я все равно его люблю. И мне почему-то кажется, что и он тогда любил меня тоже. Он не мог не любить. Я видел его глаза. Я ощущал его прикосновения. Я видел его бьющимся подо мной, задыхающимся, изнемогающим от любви. Такое невозможно было сыграть. Он действительно любил меня. Тогда. И я до сих пор люблю его. Того, кем он был. Того, кто погиб, когда он меня предал. Тот Ким умер, но он всегда со мной. Его я люблю, пусть он и недостижим. Пусть он никогда со мной не будет, потому что его не существует. Но останутся те две ночи. Наши с ним ночи. Ночи, ради которых стоило жить. И стоит жить сейчас, чтобы помнить о них. А сейчас у меня будешь ты, андроид. Ты – лишь для тела, которое хочет любви. А в душе и в сердце будет он. Тот, кого больше нет. «Я есть!» - снова едва не выкрикнул Ким. – «Я есть!» Он уже открыл рот и набрал в легкие воздуха, как вдруг осекся. Лан прав. Снова прав. Того Кима действительно больше нет. И Ким это знает. Теперь есть лишь тот, кого Лан ненавидит. И кого Ким ненавидит тоже – самого себя. Он хотел было вскочить и сбежать, но ласки Лана, становившиеся все более горячими, сводили его с ума. Ким вначале оцепенел, но теперь как будто проснулся и все глубже погружался в таинственный, могучий и невероятно нежный океан, имя которому было Лан. Лан действительно стал за эти годы мужественнее, сильнее. Не только физически. Его аура как будто многократно усилилась. В каждом движении, каждом прикосновении ощущался молодой, полный сил мужчина, сгусток энергии… и любви. Если Ким все годы своего призрачного звездного счастья лишь растрачивал себя, чувствуя все большую и большую опустошенность, хотя и пытался урвать от жизни все что можно и все что нельзя, то Лан, отдавая себя другим в своих простых песнях, казалось, становился все сильнее и сильнее. И Ким тонул в его ласках, как в мощных океанских волнах, надеясь в этот раз погибнуть в них, погибнуть от счастья, пусть и недолгого, чтобы уже никогда не выбраться на пустынный берег, где его не ждет ничего, кроме холода, одиночества и пустоты, в которой живут лишь призраки прошлого. Лан подхватил нежное, трепетное тело на руки и бережно положил Кима на кровать, а сам осторожно лег на него – мускулистый, крепкий и удивительно ласковый. Глаза Кима заволокло. Дело было не в сексуальном возбуждении, нет! Просто Ким понял, что уже давным-давно не чувствовал ничего подобного. Никто из его многочисленных любовников не мог дать ему того, что давал сейчас Лан. Развращенный, пресыщенный Ким перепробовал за последние годы самые разные виды секса, в том числе невероятно грязные, извращенные. И дело было не только в похоти. На самом деле он все время искал того, что когда-то уже нашел. Нашел в те давние две ночи, которые он провел с Ланом. Но больше так не мог найти: ни в объятиях самых страстных любовников, ни в разнузданных оргиях, ни в изощренных сексуальных играх, ни в самой отвратительной грязи. Ему приходилось довольствоваться похотью, одной лишь похотью. И сколько бы Ким не уверял себя, что ему больше ничего и не нужно, все равно, глубоко в сердце билась пленной птицей тоска. Тоска по утраченному. И сейчас Ким снова нашел утраченное. Нашел в опьяняющих, сводящих с ума объятиях Лана. И сходил с ума от отчаяния, зная, что снова обречен это потерять. Теперь уже навсегда. И потому он с головой нырял в океанские волны ласк, с готовностью подставлял свое тело Лану, страстно желая, чтобы Лан взял его. Он умоляюще смотрел на Лана, выгнулся, откинул голову на подушку и застонал – не от похоти, а от любви и отчаяния. На его глазах появились слезы. Увидев их, Лан как будто сорвался с цепи. Он принялся покрывать лицо Лана жаркими поцелуями, его взгляд стал совершенно безумным и полным любви. Лан уже не понимал, что целует не живого человека, а лишь его высококачественную копию. Где-то на краю сознания эта мысль у него присутствовала, но его охватило невероятное влечение к этому созданию: он чувствовал настоящего Кима – настоящего, и пусть это было лишь безумие, пусть это были его фантазии, но сейчас они казались реальнее самой настоящей реальности… Лан целовал лицо, по которому неожиданно покатились слезы, и ему не хотелось думать, откуда эти слезы – такие теплые, соленые могли взяться в бесчувственном организме, как могли покраснеть от них прекрасные глаза, как могли так естественно приоткрыться эти чудесные чуть пухлые губы, а нежная белая грудь так естественно и страстно вздыматься, как могло это искусственное тело так жадно и страстно умолять о любви… Да, Лан был уверен, что сходит с ума, но он был счастлив. Потому что в этом нахлынувшем безумии царила любовь, в этом безумии он любил настоящего Кима, а настоящий Ким любил его – любил страстно, отдавая себя всего, как в те волшебные две ночи. И когда Лан осторожно, но настойчиво стал входить в Кима, тот застонал, выгибаясь и содрогаясь, но не от боли, а от стремительно подступавшего оргазма. Понимание того, что Лан входит в него – именно Лан, Лан! – стало для него сильнее самых сильных физических ощущений. Он принадлежит Лану, он принадлежит Лану, любимому Лану, желанному, потерянному навсегда, он принадлежит Лану! – эта мысль пронзила Кима насквозь, сливаясь с физическим ощущением проникновения. Именно сейчас он почувствовал себя на вершине блаженства, сейчас, когда он чувствовал Лана в себе, все полнее и полнее, когда он видел лицо Лана, его взгляд, и Киму казалось, что он больше не существует, что он растворяется в Лане, он становится частью безбрежного океана, волной, несущейся к берегу и взрывающейся мириадами сверкающих брызг. Лан ошалело смотрел на сперму, изливающуюся из Кима, а затем еще сильнее и глубже принялся в него вбиваться. Обычно Ким после собственного оргазма терял интерес к партнеру: ему было совершенно безразлично – кончил тот или нет, главное, что сам Ким получил удовольствие. Но сейчас он испытывал чувство радости от того, что именно он приносит наслаждение Лану, он смотрел на Лана с любовью и был счастлив, счастлив от того, что Лан счастлив с ним… Ким впервые отдавал – отдавал свою любовь, свою преданность, всего себя, и это было невероятным счастьем. Только сейчас он понял, что отдавать любимому человеку в тысячи раз радостнее, чем брать. Он ласкал сильное мускулистое тело Лана, он насаживался на его член – глубже, глубже, он хотел, чтобы Лан заполнил собой его всего, чтобы Лан пронзил его насквозь, он хотел умереть в его объятиях, потому что понимал, что вне этих объятий для него больше не будет жизни. Ее и раньше не было, но Ким отчетливо понял это только сейчас. Он двигался в такт Лану, он хотел, чтобы любимому было хорошо, чтобы любимый наслаждался им. Ему хотелось дарить Лану счастье. Даже не быть для Лана единственным, прекрасным, неповторимым – об этом Ким сейчас и не думал, он хотел именно счастья для Лана, пусть недолгого, краткого, но все же – счастья… И когда он почувствовал, как Лан содрогается, когда он услышал рычание вырывающееся из крепкой груди, он сам закричал, и этот крик неожиданно превратился в песню, ту самую «Песню упавшей звезды»: …Но эти краткие мгновенья, Но это яркое сверканье, Дыханье бури звездопада – Любовь моя И жизнь моя! Потрясенный Лан упал на него и, обнимая, прошептал: - Ты живой… Ты живой! *** В ту ночь они больше не сказали друг другу ни слова. Слова были не нужны. Ни упреки, ни объяснения – ничего не было нужно. Они были нужны друг другу, и этим все было сказано. Просто нужны. Они лежали, обнявшись, потом снова начинали ласкать друг друга, и это вновь и вновь превращалось в любовь – любовь телесную, над которой парила любовь двух соединившихся душ. Лан заснул только под утро, когда в окно проникли первые лучи холодного рассвета. А когда он проснулся, то вздрогнул: Кима рядом не было.