One in a million

      Хаджиме вошел в коттедж Нагито. Его конечности тянуло изнеможением — усталостью, которая приходит только при знакомстве с несколькими гиперактивными бывшими террористами в закрытом помещении. Он работал весь день, готовясь разбудить оставшуюся часть их группы — некоторым было легче проснуться, чем другим, и не всех сразу выпускали из капсул. Он не думал, что хоть кто-то из них сможет справиться с несколькими встревоженными, травмированными, возможно, безумными одноклассниками одновременно. Так что, каждого по одному.       Он остановился возле бугорка на кровати, где Нагито прятался под грудой одеял, тихий, неподвижный, и вполне возможно мертвый. Это не структура спящего человека… но и не та, что осознает его присутствие.       Месяц назад Нагито проснулся. Он вышел из капсулы с надломленной улыбкой, смотря на свою руку — нет, ее руку, и его пугало и тошнило, когда он видел, как его одноклассники просыпаются только для того, чтобы обнаружить, что часть их самих отсутствует и заменена ею, как будто она оставляла какое-то извращенное заявление в самом их существовании. Он спросил, может ли кто-нибудь сломать ее для него.       Никто из них не зашел так далеко, и к счастью, Нагито тоже, но сама рука почти не функционировала. Она не двигался должным образом, не реагировал так, как хотел Нагито, однако только красный глаз Хаджиме уловил странные сигналы, изображавшие разочарование Нагито.       Следующим человеком, которого они разбудили, была Микан, и несмотря на то, как она переключалась между эпизодами безмолвной диссоциации и фальшивой игривой улыбкой, она заставила себя работать над их… недугами. Микан была лучшей медсестрой, и тем же успехом она могла бы стать их врачом, учитывая, как много она заставляла себя учиться и творить ради них.       Ей с помощью Хаджиме и Камукуры удалось убрать руку. Сода взглянул на них и пропал без вести, хотя Соня сказала, что он был заперт в одной из механических лабораторий на других островах. Хаджиме только что задумался, когда Сода научился управлять лодкой.       С тех пор прошло несколько недель. Нагито по-прежнему был без руки и прятался в своем темном коттедже, пряча голову под одеяло, за исключением пучка его растрепанных белых волос. Хаджиме вздохнул и пододвинул стул. Он сел, скрестив руки на спинке, и похлопывал комок под одеялом с "несовпадающим"* взглядом.       — Микан хочет, чтобы ты вернулся в клинику для проверки и дополнительной терапии       Молчание. Он ожидал этого. Микан приходила сюда сама, чтобы убедиться, что он поправляется должным образом, и что рана будет достаточно подходящей для протеза… всякий раз, они доходят до этой точки. Хаджиме подумал, что это займет некоторое время.       — Соня говорит, что Сода работает над чем-то, что может помочь.       Она не рассказала им никаких подробностей, вероятно, потому что Сода ничего не рассказал ей, — что он нашел странным. Тем не менее он принял это. С тех пор, как он проснулся, все они были другими. Менее невинными. Мутные, как грязь в воде. Иногда ему хотелось, чтобы он был из тех людей, которые могли бы очистить эту воду всего несколькими словами и своей волей. Но жизнь была суровее.       — Тебе стоит поесть с нами сегодня.       Нагито был еще тише. Гораздо менее трудным для чтения, когда его выражения стали тонкими, как бумага и слишком ломкими. Даже если он все еще держался за ту часть себя, которая была совершенно прекрасной и совершенно безумной. Нагито также настаивал, чтобы он держался подальше от всех остальных. Он не сказал почему, но Хаджиме вспомнил комментарии в симуляции. Он точно помнил, что тот думал о себе.       Он вспомнил лихорадку отчаяния. Нагито требовал, чтобы он ушел. Хаджиме все еще ненавидел себя за то, что не понял, что именно он имел в виду.       Он вспомнил тело Нагито и последовавшей за ним суд, а также непреодолимое отчаяние по поводу того, как кто-то может сделать это с собой.       — Нагито...       — Я не могу этого сделать, Хината-кун, — это был мягкий, хриплый, беззаботный тон. Нагито был единственным, кто все еще использовал среди них фамилии. Хаджиме это ненавидел.       — Не можешь есть? Или не можешь смотреть на меня?       — Хм... Думаю, ты мне не по зубам, — перевод: "Я не достоин того, чтобы даже смотреть на тебя."       Хаджиме сжал руки вокруг локтей и прикусил язык, чтобы остановить едкий ответ, который немедленно хотел сорваться с его языка. — Ты ошибаешься насчет этого.       — Да?       — Ты здесь не один, Нагито.       Снова тишина. Хаджиме было достаточно. Он встал со стула и поставил его на место, затем сел на край кровати. Он положил руку на голову Нагито и провел пальцами по мягким спутанным волосам, до которых мог добраться. Он пытался быть осторожным, но другой все еще напрягался от прикосновений.       — Прекрати это.       — Ты действительно глупый, ты это знаешь?       — Почему тогда ты все еще здесь? Уверен, у тебя есть кто-то, кому ты бы предпочел уделить внимание.       — Что заставляет тебя считать, что ты знаешь, что происходит в моей голове?       — Прекрати.       — Ты правда думаешь, что я не хочу быть здесь?       — Заткнись.       Хаджиме стиснул зубы, — Нагито, ты понимаешь, почему я здесь.       Он отдернул руку в тот момент, когда Нагито повернулся. Светловолосый парень резко сел, не беспокоясь о повязках, покрывающих одну сторону его тела, и протянул руку. Хаджиме не сопротивлялся, когда Нагито схватил его за рубашку единственной рукой и чуть ли не впился в него взглядом.       — Почему? — спросил он дрожащим, встревоженным и испуганным голосом. Хаджиме ненавидел боль, которую он видел в глазах Нагито.       Однако Нагито не отворачивался, и это много значило для Хаджиме. Потому что он едва мог смотреть на собственное отражение, в свои двухцветные глаза, не чувствуя тошноты при этом, и потому это означало, что Нагито действительно слушал.       — Мне плевать на надежду или отчаяние, Нагито, — сказал Хаджиме тихо и спокойно, позволяя словам, которые он действительно хотел произнести, проникнуть внутрь, — Все это ничего не значит для меня. Я забочусь о людях. Я забочусь о тебе. И я никуда не уйду только потому, что ты думаешь, что я должен.       Лицо Нагито сменилось. Оно похоже на то нечитаемое выражение. Но в его глазах сияет свет. — Как ты вообще такое мог сказать? — перевод: "Ты неправ насчет меня. Насчет нас."       — Нагито, — Хадзиме протянул ладонь и положил ее поверх руки Нагито. Она была холодной и дрожала. Ему всегда было холодно. — Мы все прошли через ад. Мы все вернулись. Мы никуда не денемся. Я никуда не уйду, — он потянул Нагито за руку, и тот без сопротивления отпустил его. — Ты никогда не был исключением. И не будешь, пока я рядом.       Нагито закрыл глаза и наклонился вперед. Хаджиме обнял его, позволяя непослушным волосам упасть на его плечо, светловолосый уткнулся лицом в его рубашку.       — Я не могу в это поверить.       — Тогда мне просто придется тебе это доказать.       — Ты не сможешь.       — Я так не думаю.       — Хаджиме, — Нагито судорожно вздохнул. — Я не могу этого сделать. Не знаю как. Я не знаю, как остановиться. Я не знаю, как не ожидать того, что все умрут. Я даже не знаю, сколько мне осталось, — он посмеялся, хотя это было больше похоже на хрип. — Я не знаю, как тебе верить.       Хината уткнулся лицом в волосы Нагито. Он закрыл глаза и вздохнул. Он привык к усталости. — Тогда я просто должен тебе показать. Мы сможем сделать это вместе. Ты можешь научиться.       Снова молчание. Хаджиме просто держит его рядом, обвивая руками его талию, пытаясь дать ему как можно больше тепла, потому что он действительно ненавидел холод, который постоянно чувствовал тот.       Нагито не согласен, но он не выгоняет его и не начинает спорить. Это шаг. Оставалось еще миллион таких же, но Хаджиме был готов ползти рядом с ним, если это означало, что он в конечном итоге сможет стоять рядом.