День, жара и Коннор

За окошком землю согревает весеннее солнышко. Хэнк нежится в своей постели, сморенный жарой и вселенской усталостью, едва ли способный в ближайшие пару-тройку часов разлепить по-свинцовому тяжелые веки. Там, в их темноте, под сплетенными спросонья ресницами, он видит прекрасные сны, размеренные и неторопливые, текущие подобно вялому ручейку вдоль размытой дождем бетонной дороги, забудет о которых с первым же своим морганием. Под разогретым воздухом его тело словно бы приобретает желейную консистенцию, и Хэнк, лежа спиной кверху, расплывается по всей кровати в позе звездочки, подпирая смятой подушкой горячую щеку. Синее одеяло, напоминающее скорее простыню, нежели что-то мягкое и пуховое, обычно натянутое чуть ли не до седой макушки, беспорядочно лежит сейчас где-то у ног, и если покрывает хотя бы одну из них – это уже можно считать достижением. Утро ленивое донельзя. А может это и не утро вовсе, может это день успел подкрасться незаметно, подобрался к нему тихой поступью и теперь грозится перерасти в ранний вечер. Будильник на телефоне во всяком случае молчит, а это знак хороший – можно спать, значит. И Хэнк спит, с одной стороны довольный, а с другой умирающий, будто мороженное на солнцепеке. И вроде бы даже не лето вовсе, весна еще, а погода уже превращает его в восковую фигуру, всю потекшую от неприятных условий, застывшую в этом деформированном положении. Сложно уловить тот момент, когда сладкая нега, то ощущение обласканности теплым плотным воздухом, перетекает в агонию, когда приятное тепло, разливающееся вдоль кончиков пальцев, превращается в адское пламя, пуская по венам не кровь, а настоящую лаву. Она, опаляя стенки сосудов, течет вдоль его корпуса огненной жидкостью, покрывает кости магмой, твердеет так, что двигаться без включенного кондиционера становится совершенно невозможно, и Хэнк готов проклинать кого угодно за это, да только язык от жары не поворачивается тоже. Сумо в этом плане гораздо легче. Он может лечь на холодную плитку в туалете и наслаждаться ее приятной прохладой, чему Хэнк завидует с ужасной силою. Хэнк лишен такой прелести, ведь все, что ему остается – это теплые кровать или диван да прохлада на ступнях в лучшем случае. Все в доме, кажется, погружается в это ленивое застывшее состояние. Часы усыпляюще тикают, атласные шторы грязного бежевого оттенка усыпляюще шуршат от слабых дуновений с улицы... Блаженство. Вдруг шелест перерастает в грохот. Из коридора доносится какой-то шум, напоминающий собой то ли странный стук, похожий на топот или падение чего-то небольшого, то ли глухой треск, какой по обыкновению издают всякие металлические вещички. Хэнк слышит его даже сквозь сон, пускай слабо, но все равно достаточно для того, чтобы моментально напрячься. В глубокой сонливости он приоткрывает один глаз, затем другой, прислушиваясь к загадочным звукам квартиры, никак не стихающим. Страшное предчувствие не покидает Хэнка, клубится где-то в груди, словно все существо его вопит: “Воры, воры!” – и не послушаться его, означает предать себя смерти. Хэнк нехотя отнимает голову от подушки, напряженный до дрожи в конечностях, до сведенных вместе зубов, и неловко переворачивается на спину. Складки от сбитой во сне простыни отпечатываются у него на животе беспорядочными линиями. Морок сна все еще туманит ему голову, и думать сложно. Дверь в комнату распахивается с жутким треском, выбитая будто с ноги. Хэнк аж подпрыгивает. — Лейтенант Андерсон! Лицо андроида, сияющее напускной доброжелательностью, словно мощный прожектор, вдруг возникает в дверном проеме, ведущем в спальню, возникает так резко, что Хэнку с его измотанным нездоровым образом жизни организмом впору словить остановку сердечка. Левый уголок розоватых губ Коннора неустанно стремится ввысь, изображая по-человечески кривую улыбочку, не идеальную, но оттого приятную глазу. Лейтенант сидит на кровати, взятый врасплох, и натягивает кончик одеяла на голую грудь не то с перепугу, не то от внезапного смущения, как правило, ему не свойственного. Обычно он спит в футболке, но ночью этой было жарко невероятно – Хэнк ощущал себя настоящим куском сливочного масла на адской сковородке и плавился на своих белых простынях, кажется, с той же интенсивностью. Апрель, чтоб его. — Ты как здесь оказался?! — хрипит Хэнк удивленно. Он поражен, правда, да так, что дыхание сбивается на долю секунды. Видеть Коннора в своей спальне как минимум неловко, как максимум – неожиданно. Может, Хэнк вчера хлебнул лишнего, а Коннор теперь всего лишь глюк его богатого воображения? Да нет, вроде не пил вообще. Даже рюмочки. Может, тогда, его хватил тепловой удар, а Коннор теперь всего лишь его странный надоедливый мираж? — Простите. Вы оставили ключи на работе, — невозмутимо отвечает Коннор, немного проясняя ситуацию, и наклоняет голову в его сторону, сведя брови словно бы в задумчивости. — Я звонил вам тридцать четыре раза, но вы не брали трубку. Подумал, что-то случилось. — Тридцать четыре? Господи… Хэнк сконфуженно трет ладонью затылок и неловко переводит взгляд на прикроватную тумбочку, туда, где на гладкой деревянной поверхности безмятежно лежит его телефон, поставленный на беззвучный режим еще с вечера. Зазвонит тут будильник, конечно. — Прости, Конни, — вздыхает Хэнк и включает экран, встречающий его множеством пропущенных звонков. На часах застывает без пяти двенадцать. — Понятия не имею, зачем я его выключил. — Это деменция, лейтенант. — Да ну тебя. Ты, это, — он тут же серьезнеет, — никогда не делай так больше! В смысле, не врывайся ко мне домой! Усек? Ты меня напугал до усрачки. Господи, надеюсь, все мои окна еще целы… Коннор поджимает губы, многозначительно отводя взгляд глаз цвета корицы в сторону гостиной. — Я вошел через дверь. — Спасибо хоть на этом, — Хэнк устало трет лицо. — Ну, ладно, дай мне минутку. Чего ты там звонил? По делу ведь, по глазам вижу. Коннор кивает, деловито поправляя галстук на шее. Если бы он мог выпрыгнуть из штанов от своего энтузиазма, он бы выпрыгнул. — Вчера вечером стали известны новые обстоятельства нашего расследования. — А не могли они, ну, не знаю, подождать до обеда? — Хэнк лениво поднимается с кровати, поправляя боксеры, и зевает. — Чего спешить-то. — Простите, лейтенант, это срочно. Улики свежие. К тому же, я дал вам выспаться. — Нет, ну, это успех, определенно. Коннор пропускает эту подколку мимо ушей, с жаром и будто бы даже восторгом в самом извращенном своем понятии начиная рассказывать про новые подробности по делу об убийстве какого-то курьера, за которое они с напарником взялись в самом начале недели. Дело было простенькое, одно из тех, какие Хэнк щелкает, как орешки, что, впрочем, все равно не исключало некоторых затруднений – очевидно, Коннор стремился развенчать их еще до приезда в участок, чтобы не тратить на это драгоценное время после. Не то, чтобы Хэнку было не интересно, что несет там его нетерпеливый робот – он любил свою работу и даже очень, – но ведь не дома же! Нужно привести себя в порядок для начала, принять душ, чтобы не обливаться потом в три ручья, поесть в конце-то концов... На самом деле Коннор немногословен – слава техникам в Киберлайф, в речи его присутствует какая-то особая лаконичность, быть может, не совсем обычная для человеческого уха, с кучей уточнений и поистине механической выверенностью отдельных выражений, но все же присутствует. Правда, когда он начинает рассказывать что-то, цепляющее его воображение – или что там у андроидов за него, – даже она куда-то улетучивается, и на место ее приходит заправский рассказчик, способный рассуждать без умолку хоть тысячу лет к ряду. Хэнк усиленно слушает его первые две минуты, пока заглядывает в туалет и исполняет там привычные утренние ритуалы – умывает лицо, например, – двигаясь от жары до того лениво, что впору заснуть повторно. Даже шум воды, текущей из крана, не может заглушить речей Коннора, направленных и четких, доносящихся, между прочим, из-за закрытой двери! С наступлением третьей минуты щебетания разум Хэнка плывет окончательно, и сознание словно бы искривляется. Мало ему жары, так теперь еще и андроид пришел мозги плавить? А Коннор меж тем говорит и говорит, да так тягомотно, что все слова его для Хэнка сливаются в одну большую информационную ересь, переварить которую спросонья совершенно не представляется возможным. Скучающий вид лейтенанта Андерсона, его зевки сквозь подставленную к губам ладошку, очевидно, ничего не говорят Коннору, не дают даже намека его высокотехнологичным электронным мозгам, что то, что талдычит этот стройный магнитофон на ножках, способно погрузить человека в состояние анабиоза, если не хуже – либо тот упрямо желает выдать человеку все, что только ведает, – словом, речь его беспощадна, не исключено даже, что беспощадна специально. Помнится, он был спроектирован, чтобы понимать людей с полуслова, где там сейчас все это?.. Хэнк понимает, что не выдержит так больше. Минутка тишины. Всего минутка. Разве многого он просит? Да, очевидно, ведь Коннора заткнуть нереально. Хэнк долго ломает голову над этой хитроумной головоломкой. Вначале он демонстративно сворачивает на кухню с желанием заварить себе чашечку кофе, причем большую, гигантскую такую, словно супницу, чтобы зарядиться энергией наверняка. Пока Коннор бубнит что-то про свидетеля, который наблюдал за преступлением чуть ли не из кустов, Хэнк ставит чайник и, все то время, что тот греется, достает из холодильника пару яиц, чтобы сварганить себе яичницу. Следом на тумбочке объявляется дорогая коробка с кофейными зернами, которую Коннор подарил Хэнку, кажется, еще на рождество. Кофе из нее был просто восхитителен – впору было сказать, что Коннор хорошо разбирался во всем этом. Хэнк открывает коробку, чтобы отправить черные комочки в перемолку. Комнату тогда наполняет приятный аромат кофейных зерен, от которого у Хэнка то и дело сосет под ложечкой. Полное игнорирование не помогает – Коннор все говорит да говорит, не зная ни усталости, ни стеснения. Он следует за ним везде, куда бы Хэнк не отправился, преследует, словно хвостик, кажется, и не думая отступать или как-то сдавать позиции. Коннор упрям. Сказать ему что-то прямо – все равно, что говорить со стенкой. И то Хэнк не уверен, с кем в итоге пользы окажется больше. Коннор никогда его не слушает, если ставит себе задачу свыше. У Коннора удивительная способность к беспрекословному подчинению в полевых условиях и полному игнорированию всяких просьб в остальное время. Как это уживается в нем – непонятно. Заткнуть ему рот чем-то тоже вариант не из действенных, пускай душа и жаждет этого невероятно. Хоть он и говорит, как настоящий человек, хлопая губами и складывая свой язык в своеобразных попытках выдавить из себя какие-то звуки, его голосовой модуль вполне способен работать и без этого. А жаль, под рукой как раз лежит огромное яблоко... Остается лишь психологическое воздействие. Чем бы таким шокировать его, ввести в ступор хотя бы ненадолго? Хэнк не ведает. Коннора вообще смутить очень сложно, он ведь сраная машина. Иногда кажется, словно бы его вообще ничего не заботит, лишь чувства пока он проявляет как-то неловко, со скрипом что ли. Тогда, не найдя ничего лучше – голову напекло, не иначе, – Хэнк подходит к Коннору вплотную и просто накрывает его губы своими, не целует даже, скорее пытается остановить, перехватить беспрестанно лопочущие что-то уста юноши. Коннор говорит еще пару слов на автомате, но все же быстро теряется, застыв, словно мраморное изваяние. Диод на его виске заходится в бешенной скачке и призывно сияет желтым, обрабатывая новую информацию. Удовлетворенный воцарившейся тишиной, Хэнк отнимает губы и как ни в чем не бывало продолжает свой поздний завтрак, слабо улыбаясь глупости всей ситуации и тому, что она вообще возымела успех. Тишина приятная. Так, в этом уютном молчании и безмятежном покое Хэнк доедает яичницу с беконом. Коннор все стоит, застывший в той же позе, лишь судорожно бегает глазами из стороны в сторону и моргает часто-часто. Лейтенант поднимается с места, встает прямо перед чудом прогресса и машет ладонью у него перед глазами – не реагирует. Тогда Хэнк заглядывает в его лицо, задумчивое, подобно лицу древнегреческого философа, и словно бы даже напуганное, и понимает, что, похоже, только что сломал Коннора.