Бред

Сяо Синчень находит этого человека случайно, вопреки всем мыслимым и немыслимым попыткам А-Цин увести его подальше. Это удивляет: с чего бы девочке так сильно противиться спасению другого человека - но беспокойство сильнее, поэтому даождан не думает, просто подхватывает уже почти безжизненное тело и несет, сам пока не зная куда. Им везет найти похоронный дом, а в нем таз, и тряпки, и даже колодец во дворе - словом, им везет просто немыслимо, и Сяо Синчень на миг болезненно вздрагивает. Он уже научился жестокому, но честному уроку судьбы. За всякое везение придется заплатить. Человек хрипло стонет, пытается отдернуться от бережных прикосновений, но никак не приходит в себя. Его дыхание - хриплое, страшное, абсолютно голодное, как будто он стремится вобрать в себя весь воздух одним вдохом. Даос перевязывает его раны, бережно укладывает на соломенную подстилку, укутывает собственным ханьфу, потому что у них нет одеяла. Однако это не то чтобы помогает. Человек все еще умирает. - Цзян Цзай, - вдруг выстанывает умирающий с такой же жадной, как дыхание, надеждой. - Цзян Цзай, помоги мне. Даоджан замирает на месте, словно его пригвоздило тяжелое копье, чтобы через миг со стоном облокотиться на стену. А-Цин пытается его подхватить, но Сяо Синчень дает ей какое-то поручение - и через секунду забывает, какое, потому что его суть всего лишь в том, чтобы расторопная девочка помчалась его выполнять и оказалась как можно дальше от этой комнаты. Уловка срабатывает. Сяо Синчень не уверен в том, что судьба сыграла с ним настолько жестокую шутку, и перед ним действительно Сюэ Ян. Голос у человека хриплый, низкий, и совершенно не похож на голос преступника. Но кому, в таком случае, может прийти мысль просить Ниспосылающий Несчастья клинок о помощи? Стоит проверить левую руку раненого, но даоджан почему-то никак не может решиться, и в сомнениях проходит несколько тягучих минут. - Там дорога. Нужно выползти на нее, - хрипит человек, и его пальцы шарят по шелестящей соломе; Синчень слышит это настолько явно, что почти видит. - Жить. У него в глотке бурлит кровь, и речь прерывается. Ну же. Давай, скажи, что ты хочешь жить. Как это говорили твои жертвы. Ну! Даос точно знает, что такие мысли в корне неправильны. Понимает - он и сам не уверен, что этот человек Сюэ Ян, а даже если и Сюэ Ян, он все равно нуждается в помощи, и сейчас нужно подойти, попробовать облегчить его состояние. Но вместо этого сползает по стене, садится и готовится слушать. - Жить, - человек повторяет это снова с маниакальной упертостью. Скажи это! - почти кричит даоджан. И раненый говорит: - Я должен выжить. Это оказывается неожиданно, настолько, что Синчень вздрагивает и сжимает пальцы в кулаки, сглатывает вязкий ком ненависти, боли и вины, чувствует, как тот прокатывается по горлу. - Мне нужно защитить этого ублюдка, - продолжает бредить незнакомец. - Никто не захочет. Они все добрые. Он кашляет, давится кровью, и даос все-таки срывается с места, поворачивает его голову набок, держит пальцы у губ, ловит ими чужое дыхание. - Сяо Синчень... Даоджан очень, очень глупо замирает и ждет непонятно чего; но нет, это просто бред все еще умирающего человека. - Ты пел имя его меча, Цзян Цзай. Пел неделями. Я никогда не забуду. Шуанхуа. Цветы. Иней. Я назвал бы просто Лен.* Это точно Сюэ Ян. Даос это понимает, и по телу прокатывается омерзительная дрожь. Хочется отшатнуться. Хочется схватить Шуанхуа и вонзить в тяжело бьющееся сердце. Пока тот беспомощен. Пока не ощерился своей клыкастой усмешкой, какой усмехался тогда, стоя над кучей трупов, какой усмехался, вырезая Сун Ланю глаза. Она снилась им в кошмарах, наверняка теперь им обоим, и еще эти звериные желтые глаза, цепкие, неотрывные. Вместо того, чтобы убить, даос осторожно начинает вливать ци. Теперь он знает, что перед ним заклинатель, и не самого низкого уровня. Ци не навредит ему. - Он тоже не захочет. Даже говорить с ним. Он со мной не захотел говорить. Небеса, я старался, чтобы захотел. Чтобы спросил - зачем. Я бы ответил. Ему бы - да. Он не спросил. И не спросит у Яо. Просто снесет голову. Яо? Нет, думает даоджан. Это не может быть тот самый Яо. Нет, нет и еще раз нет. - Никто не станет спрашивать. Слушать. Им нет дела. Они же добрые. Дыхание его становится менее хриплым, грудная клетка вздымается и опускается не так тяжело, и Сяо Синчень понимает - он больше не умирает. Поэтому позволяет себе уложить его голову обратно на солому, и отползти прочь. Но не уходит. Нет уж, он дослушает эту прерывающуюся речь, больше похожую на выплевываемые слова. Потому что эта речь пронизана болью. Потому что даже бессознательный, находящийся на грани смерти Сюэ Ян все равно умудряется надавить на больные точки. Потому что, в конце концов, даоджану любопытно. - Всем плевать. Всем будет плевать на сына шлюхи. Они забудут его. Он никто. Он верховный никто. С ним даже сейчас обращаются как с дерьмом. Всегда обращались. Всегда будут. Каким образом раненый умудряется в таком состоянии так много и связно говорить, даос не понимает. И он решает думать именно об этом, а не о том, что говорит Сюэ Ян все же о том самом Яо. - У него не будет своего гроба. И своей могилы. И таблички. И благовоний. Я должен выжить. - Но ведь у тебя тоже не будет, - вдруг вырывается у Синченя, и он немедленно зажимает себе рот. Но раненый только тяжело, каркающе смеется. - Цзян Цзай, мой Цзян Цзай, ты говоришь голосом моего врага. Мне нравится. Синчень ждет, когда Сюэ Ян продолжит говорить - но тот молчит, и только уголки губ дрожат, словно все еще пытаются растянуться в улыбке. Тогда он пытается: - У тебя тоже не будет гроба, и могилы, и таблички. - Мне они не нужны, - снова смеется спасенный. - Зачем бы. - Чтобы знать, что хоть кто-то тебя любил? - Но меня любишь ты. Мой Цзян Цзай, ты даже голос себе правильный выбрал. Лучший голос в мире. И ты будешь меня помнить. Только не будь слишком верным, когда я подохну. Быть слишком верным - больно. Я знаю. Я глаза Вэнь Нина видел. Они некоторое время молчат. Сяо Синчень теперь дышит не легче Сюэ Яна. Он пытается разобраться и вспомнить, кто такой Вэнь Нин, но мысли упорно скатываются к лучшему голосу в мире. Хочется кричать, но даос только мнет подол нижнего одеяния. - Тупая тварь Яо, - шипение раненого звучит неожиданно злобно. - Не мог прямо на дорогу кинуть? Нет, в кусты надо было... Сволочь. Цзян Цзай, надо ползти. Помоги. А я буду кормить тебя. Вкусной, отборной кровью. Как ты любишь. - Как у клана Чан? - рвется из горла, и приходится до крови закусить губу. - У них не кровь, а моча, - бесится Сюэ Ян на своей подстилке, и его руки царапают солому, сминают ее в кулаках. - Мне было пятнадцать, я был один, и учился всему сам. Их было пятьдесят, и они ничего не смогли сделать. Твари. Твари, твари, твари! Ненавижу. Они умерли слишком легко. Они умерли слишком легко! Они недостаточно мне заплатили. За мою руку. За мою душу. За мою веру. - Чан Пин, - роняет Синчень. И снова - раньше, чем успевает подумать. - Он не смеялся. Когда я потребовал судить их главного, он один не смеялся. Будет жить. Даос хмурится. Хочется расспросить спасенного поподробнее, выяснить наконец, что именно произошло в клане Чан, но он уверен, что даже в таком откровенно помешанном состоянии Сюэ Ян не растерял своей подозрительности. Поэтому он говорит только одно слово: - Байсюэ. Ответом ему некоторое время служит тишина. - Они вырастили Сун Ланя, - наконец говорит раненый. И это звучит как приговор. Как будто вырастить Сун Ланя - это самое страшное из всех мыслимых и немыслимых преступлений. Синчень передергивается от отвращения. Бедный его друг, хорошо, что он ничего из этого не слышит. Как же прав он был, приказывая даосу уйти! Ведь даже сейчас он возится со своим - их общим - врагом, который отобрал у Сун Ланя столь многое. - Почему они твари, но презирают меня всей шайкой? - вдруг почти шепчет Сюэ Ян. - Я не тронул того, кто просто не стал смеяться. Сун Лань прогнал того, кто только что отдал ему глаза. Прогнал. Бездомного. Слепого. Я знал, что он гнилье, с самого начала. Кто там еще? Минцзюэ? Позволял своим воякам насмехаться над Яо. Прогнал, раненого, после того как тот его собой закрыл. Ненавидел все время. Яо победу им на блюдце принес, а этот морду при одном его виде кривил. Гниль. Лань Сичень? Вообще ничего не делал, когда над Яо измывались в его же доме. А еще Нефрит. Гниль. Второй Нефрит такая же дрянь. Как он мог не помочь учителю Вэю? Да они все... Я видел. Я все видел. Я видел последних из клана Вэнь, я был там, когда они пришли! Старики. Женщины. Даже не заклинатели. И эта блудливая тварь Гуаншань - вешайте их. И Минцзюэ - да! И этот, Цзян - да! И Лань ничего не сказал. Промолчал и позволил. Заклинатели. Светлые. Добрые. Толпой на одного. Всегда толпой. А презирают - меня! Он снова смеется, тяжело, хрипло, каркающе. Синчень обхватывает себя за плечи в попытке унять дрожь, потому что это слишком. Потому что если то, что Сюэ Ян говорит, правда - а Сюэ Ян никогда не лжет, и это известно всей Поднебесной - то насколько черны сердца у этих людей на самом деле? Чем, действительно, они лучше? Синчень всегда считал их справедливыми и заслуживающими восхищения, но... Но обдумать не получается. Потому что босяк продолжает. - Да плевать. Не нужна мне их любовь. Их от меня тошнит. Пусть тошнит. Но я выходил против них в одиночку и побеждал. Всегда побеждал. Нет никого, кого я не мог бы победить. Даос вспоминает, как скрутил этого желтоглазого мерзавца в поединке один на один, причем вышел из боя без единой царапины, и качает головой. - Сяо Синчень. Его. Его не могу. Никак не могу. Нельзя ранить. Нельзя убивать. Даоджан многое бы отдал, чтобы увидеть выражение собственного лица. И еще большее - чтобы узнать ответ на вопрос. Важный вопрос. - Почему? - За что? Синчень почти вскрикивает. Что? Что он только что сказал? Не ты ли говорил, что мы еще увидимся, и твой тон был полон абсолютной ярости? - Его дружок - да. Его надо было убить. Сразу. И метелку его мерзкую в глотку вбить. Сюэ Ян шипит, как будто вспомнил что-то очень неприятное. - А Синчень - нет. Нет, его такого убивать никак нельзя. Сначала его надо сделать таким же как все. Иначе до него не дотянуться. Он светлый. Слишком. Святой. Касается меня - а на нем черный след остается и тает сразу. Красивый. Ненавижу, - последнее слово падает горьким шепотом, чтобы через миг голос сорвался на вопль: - Как же я его ненавижу! - За что? - хмурится даоджан. Он не понимает логики этого мужчины. Он не понимает ее совершенно, но понять почему-то очень хочется, хотя и обхватывает горло липкий ужас. Что сказал бы Сун Лань? Почему после отповеди Сюэ Яна это почти потеряло значение? - Он не спросил про клан Чан. Не спросил - зачем. Он святой, всех жалеет, а на меня жалости не хватило. Даос тяжело сглатывает. Тянется к растрепанным волосам Сюэ Яна - он помнит, какие они черные - осторожно гладит его по голове. Говорит: - Он такой же, как все. - Нет! - возражает Сюэ Ян пылко. - Нет. - Тогда ты сделаешь его таким. Спи. В голове пусто и тяжело, но на его счастье, Сюэ Ян его голоса почему-то слушается и довольно быстро начинает мирно сопеть. Тяжело даоджан поднимается на ноги, проведя последний раз по спутанным волосам босяка, медленно, шатаясь, идет к выходу. - Цзян Цзай! - вдруг зовет заклинатель. - М? - Ты ведь подчинишь мои несчастья*? Синчень чувствует себя так, словно из него резко выбили воздух. У Цзян Цзая два клинка, он всегда знал это, но понял только сейчас. - Да, - хрипит он. Когда Сюэ Ян проснется, даоджан сядет рядом с ним и спросит про клан Чан. Он спросит, зачем заклинатель их уничтожил. Он спросит про всех его жертв. И тогда, может быть, несчастья действительно им подчинятся.