у дальних берегов

найду я свой приют

на теплоходе играла музыка капитан уходил с маршрута капитану было холодно

Лето в тот год выдалось жарким. Солнце обжигало кожу. Сережа, стоило кораблю зайти на выгрузку в Керченский порт, отстоял положенные пять часов смены бок о бок с Пашей, а как дали отмашку — потянул его за шлевку на рабочих серых штанах и вытащил в город. Стоянка — сутки. Гуляйте, парни, капитан отпустил. Размяв спину, Сережа позвал Пашу в сторону пляжа и только отмахнулся на его смех о том, что «тебя, Муравьев, от моря не затошнит, даже сейчас, вон, волна манит». Впрочем, товарища Паша не бросил — вместе ведь на первых рейсах отмотали. Сережа северный был, после учебы в академии Макарова прибыл в отдел кадров пароходства, в конторе капитана порта получил свой рабочий диплом и был отправлен в первый самостоятельный рейс на юг — отдел кадров не спрашивает, куда ты хочешь. Где рук не хватало — туда и направляли. Так познакомился с Пашей Пестелем, третьим помощником капитана в ту пору. Незаконченный рукав, обычно спрятанный под формой, бритые виски, лукавый прищур, горячее сердце и холодная голова, на руке цвели черной краской скрещенные якоря — такой Паша Пестель вскоре после разлуки с Серегой выучился на лоцмана и стал проводить корабли по фарватерам, отвечая за безопасность экипажа больше, чем за собственную голову. — За себя не страшно, Серег, — скажет Паша однажды на берегу, разглядывая Сережины северные просторы. — За себя давно не страшно. Но это будет много позже, когда они — заматеревшие, повидавшие целый свет — окажутся вдвоем в простуженном Петербурге с предложением сколотить команду на рыболовецком судне. А сейчас Сережа, двадцати четырех лет отроду, выпущенный на волю моряк, мчался обратно к теплому и неродному Азовскому. Незамерзающая Керченская бухта раскрыла Сереже свои объятья. У берега никого. Паша первым скинул с себя все, остался в трусах и рванул к морю так быстро, что Сереже пришлось на ходу скидывать футболку и едва ли не вываливаться из штанов, только бы догнать Пестеля. Справа от них высился утес. Не отвесный, так, малышовая ерунда. Разбежаться и бомбочкой, чтобы с брызгами во все стороны и вода в носу, потому что руками коленки обхватил. Сережа нырнул с головой, вынырнул и махнул Паше на утес. Пестель в своей особенной манере скривил рот, подмигнул и показал на пальцах, что план одобряет, бомбочкой полетит. Только после Сереги. Полетать не успели. Утес пропел вдруг юными голосами, разнес над бухтой крики и посмотрел вниз пшеничной головой мальчишки лет пятнадцати. Подростков пришло трое. Взгляд каждого бросился вниз с утеса, чтобы прочувствовать, сколько лететь, пока вода не укроет с головой. Топтали сухую, колкую от травы и мелких камней землю минут пятнадцать. Пестель успел предложить подняться и показать малышне, кто тут главный и как правильно ноги подобрать в полете, чтобы не распластало медузой по Азову. Сережа на это только головой покачал. — Пускай сами. Пацаны долго собирали силу в кулаки с еще не сбитыми костяшками. Паша со своей любовью покемарить на песке разлегся на футболках, оставил Сереге штаны. Со стороны утеса раздавались то крики, то безудержный смех, Сережа уже не надеялся, что парни прыгнут. Похоже, слово, даже неозвученное, бывает не к месту. Сережа приготовился бить себя по губам, когда тот самый, с пшеничными вихрами, сиганул в воду, едва успел вынырнуть и как–то подозрительно притих. Никаких тебе отчаянных воплей от взятой детской планки. Только сбитое дыхание. Сережа такого еще не видел, но корабельные спасательные тренировки раз в месяц сами бросили его тело в сторону пацана, пока тот, захлебываясь солеными южными водами, грозился уйти на дно. Тонущие не кричат. Они тонут. Молча, тяжело, с укором глядя на сушу. Так говорил Сереже капитан. Когда подплыл, удалось уложить мальчишку себе на грудь, обхватить поперек груди и утянуть в сторону берега. На полдороге, в месте, где под ноги бросилось песчаное дно, их подхватил Паша. Поддержал пацана за ноги, донес до промокших от его спины маек и рухнул рядом с Сережей на колени. Мальчик не дышал. Нахлебался воды. Кругом засуетились люди — мальчишки с утеса наверняка позвали родителей, в ушах у Сережи звенело от взволнованных голосов, в голове молчала пустота, пока руки сдавливали мальчишескую грудь. Тщедушный, угловатый, тот лежал с этой россыпью веснушек на месте, где у Сережи уже бледно-синим цвели две ласточки в честь пройденных морских миль — Пашка к мастеру отвел, как только со второго рейса сошли на берег. Наконец, мальчишка закашлялся, из Сережиных рук его забрали чужие, тоже крепкие и мужские, кто-то хлопнул его по плечу, а сам он, схватив одежду, взял Пашу под локоть и, растолкав набежавших искренне сочувствующих, увел их с пляжа. Сережу — а вместе с ним и Пестеля — за руку вел адреналин, попустивший сразу за поворотом. Обрушившись на Пашу, Сережа, прямо в мокрых трусах, босиком, с налипшим к телу от стояния на коленях песком, согласился остановиться и сел посреди дороги. — Да, Серег, красавчик, — Пестель опустился рядом. — Как понял, что он тонет? Серега пожал плечами. Как тут поймешь? Понял, и все тут. По глазам — в них плескалось неверие. — Он и сам, похоже, не понял. — Тогда вдвойне герой. Понять, что рядом с тобой тонут — дело нехитрое, подумал Сережа. — Ладно, идем, хватит с тебя моря на сегодня. Наплавался. На корабле разошлись: Сережа в каюту, а Паша — к капитану. Сколько бы Муравьев потом ни ворчал, Пашка ни разу не пожалел о том, что рассказал. Серега у него героем стал, хоть и отмахивался от похвалы. Пестель быстро навел порядок, доложил капитану, организовали награждение — мальчишку искать не с руки было, корабль отходил наутро. От церемонии Муравьев отказался напрочь — нечего тут устраивать почести, подумаешь, сделал, что должно. За такое медали носить не надо. От этого чуть легче по жизни дышится. Сережа в ту ночь засыпал с чувством давно забытой нужности другому. Медаль принял уже на берегу, попросил без лишних лиц — только капитан и Паша. Пестель сиял начищенным червонцем, гордый за товарища. — Ну и чего ты нос так воротишь? — после, на берегу, получив отпуск на два месяца, они первым делом направились в бар. Отметить: Сережа — удачный рейс, Паша — Серегину награду. Покрутил в руках медаль и задумчиво прочел: — За спасение погибавших. Сережа зажал в кулаке холодный металл. Белая муаровая лента едва замялась от крепких тисков его пальцев. — Да как-то оно неправильно, Паш. — Ты ребенку жизнь спас, — тяжелый кулак Пестеля глухо опустился на стол. На взволнованный взгляд бармена Сережа примирительно поднял руки. — Получил награду, прими ты ее, и дело с концом. Заслужил ведь. — Паш… — тихо пробормотал в ответ. Под легким градусом, от долгого рейса и первых — самых сладостных часов — на суше ли, вдруг захотелось объяснить, что спасать Сережа должен по определению: быть нужным, полезным и важным. Быть тем, о ком думают в три часа ночи, потому что именно его не достает. Сережино сердце ныло от тоски — хотело кому–то вручить себя и успокоиться. Ничего этого Сережа не сказал. Помолчал многозначительно, улыбнулся Паше и ткнулся лбом ему в недобитый рукав. Горячая кожа, холодный виски, легкие порывы ветра от изредка открывавшейся двери бара и мысль о том, что где–то в жизни ты пригодился — Сережа молчал. А Паша держал его за шею, успокаивающе перебирая пряди на затылке. Больше не разговаривали. Этот рейс стал для них последним. Сережа, спрятав медаль во внутренний карман, попрощался с Пестелем, утром сел на самолет и отправился в родные северные края. В Петербурге ждала квартира на окраине и неожиданное назначение по северному пути: на корабль «Полярный». Пашка остался на югах, изредка отписывал, как он и где, пару раз залетал в гости — неизменно привозил Серегины любимые конфеты с вафельной начинкой, которые сам считал невесть какой блажью и кривился, глядя, как Серега заталкивает в рот сразу три. Встретились вновь и больше не разлучались спустя долгих одиннадцать лет. Паша выгрузился в северной столице, тепло и долго обнимал в аэропорту. Заматерел. Ушла легкая лопоухость, возмужал, Сережа его тогда едва признал — на Паше красиво сидела подбитая мехом дубленка, сверкал он белозубым оскалом и щурился даже в очках, будто бы слепясь. Приехал Паша бывшим лоцманом и оказался в дружеских тисках тоже бывшего, но капитана. — Сам снялся? — на берег, в смысле. Уточнил, сидя у Сережи на маленькой необжитой кухне. Тиша — черная кошка Сереги — сидела у него на коленях и не думала перебираться к хозяину. Сережа ее понимал. — Или попросили? — Сам, — конфеты эти, Пашей привезенные, в горло уже не лезли. — Не мое это. Мне бы старпомом, какой из меня капитан. Паша прищурился. И правда, Сережа — из них двоих — слыл принципиальным нигилистом, с начальством спорить не боялся, работать ему нравилось в команде. Он — дух, морской грозный глаз, присматривающий за своими бойцами, всегда немного «над», но готовый подхватить каждого и убаюкать на волнах, разворачивая штиль в душе любого, кто выходил с ним в открытое море. В Сереже оно бушевало. За чаем рассказал, как высший состав бесился от того, что капитан таскал на затылке теплую шапку, отказывался менять бушлат на капитанский пиджак и брался за работу с грузом вместе со всеми на палубе. Крепил его пневмопистолетом, рискуя разрушить суставы, сам красил корабль перед проверками — дышал весь день химозными красками. По контракту светило восемь рабочих часов, по факту выходило по двенадцать–пятнадцать. Паша задумчиво покивал, в последний раз провел рукой по черной короткой шерсти, сжал худое кошачье тельце и осторожно опустил Тишу на пол. — Ну, а ты? — Серега закурил, не поднимаясь из–за стола, вытряхнул конфеты из блюдца, стряхнул первый пепел и передал сигарету Паше. — Хвались. Слышал, тебя к награде приставили. В отличие от Сережи, Пестель с наградами гарцевал как породистый жеребец. Вот и теперь весь развернулся грудью, будто вот–вот распахнул бы объятья, разулыбался сперва, но вскоре сник. Серега понимал, что с ним. Еще бы, новости разлетались быстро, даже в их корабельном мире с дорогим интернетом. Южное пароходство подвело Пашу: после вручения диплома лоцмана его направили на корабль с капитаном, имя которому «самодур и враль» — светилось через сообщения, отправленные Пашей за эти годы. Идиотом капитан не был, но характером не вышел. С матросами не церемонился, на Пашу давил почем зря — ничего криминального, пока все живы. С кем не случалось дерьмовых людей. — Мы тогда выгрузку закончили, получили снабжение и приготовились в следующий порт выходить. Говорю, какие волны? Отвечают, полтора метра, Павел Иваныч, самое оно, выходим. Провел по фарватеру, нормально держались. В отрытой воде тоже тихо… Помолчал. — Тихой воде не верь, — подсказал Сережа и снова затянулся возвращенной сигаретой. — Помнишь, Саныч, — их с Пашей первый капитан, — учил? Склонились над столом, почти лоб в лоб. Курили одну на двоих. Тиша пришла, расфыркалась от дыма и не пошла под Пашину руку, сколько ни звал. — То–то и оно, Серег, прав был Саныч. Не знаю, как этот, — Паша смачно выругался и прикрыл глаза, — проморгал. Враз непогода, судно кидает, как ваньку–встаньку, крен градусов 35, ну ты помнишь, твоя любимая, килевая. Сережу затошнило от одной мысли. Килевую качку терпеть не мог, будто на карусели раскручивают, а родители ничего не видят и не снимают тебя на землю. — Итог — незамеченная пробоина, вода в генераторе, все судно… черт, мою красотку обесточило, и все, хана. Смотрю, этот идиот никого не собирает, ну я их как котят, — Паша все-таки достал Тишу из-под ног и посадил на стол. Серега недовольно вздохнул — приучит ведь. — Построил — и на корму, одного за другим по шлюпкам. Смотрю, а этот хрен уже там. Пришлось мне сигнал отправлять, еле нашел ракетницу. — Его под суд? — Еще бы, — Паша усмехнулся сквозь завесу дыма. — Окна открой — задохнемся. Сережа распахнул на полную. Повеяло добротным питерским морозом. Такой бывал и в море, только щеки на воде кусал яростно, на суше стыл ветряной норов. — Все спаслись? — До последнего, — зная Пашу, тот не погрузился бы в шлюпку, зная, что кто-то остался погибать. У Сережи от нежности к этому огромному, забитому под горло моряку, лоцману, ведущему корабль в безопасность, к суше, сердце защемило. Оказалось, он так скучал. — Как случилось? Корабль хороший ведь был. Паша пожал плечами. Наверняка вспомнил своего капитана и выплюнул в сердцах: — Серег, корабли не тонут — их топят люди. Достали вискарь, Серега его все прикончить не мог — одному пить тоскливо. — Останешься? — Я вроде как, — воспрянув духом, Паша усмехнулся, хитро прищурился и игриво подвигал бровями, — претендую на твой диван, Сереж, за то, что принес тебе в клювике работу. — Что за работа? — Паша ничего такого не писал, партизан. — Завтра расскажу, давай сегодня не о делах, расскажи, как жил без дяди Паши, салага. Кажется, Пашино веселье могло выпрямить любого сгорбленного под гнетом жизни человека — так заразительно умел он подтянуть всех к себе, разражаясь смехом. Сережа поманил Тишу, устроил ее на коленях, а сам забросил ноги Паше на колено под столом. В квартире свет не зажигали, только в кухне горела одинокая лампа желтым теплым светом. Двое в тот вечер сидели за столом и не спали до трех утра, допивали вискарь и выговаривали себя. Сережа мимолетом задумался, какую работу подкинет ему Паша. Решил, что это его последний шанс не проебаться на родной морской земле. Наутро Сережа проснулся поздно, соседнее место на диване пустовало и успело остыть. Нашелся Паша на кухне, раскрасневшийся после душа. Варил кофе в старой прокоптившейся до черного дна турке и курил прицелом в форточку. Окна в квартире остались старыми, руки сменить на пластик не доходили, да и дела до украшательств не было — разве что из деревянных рам сквозило зимой так, словно последний круг ада вызревал прямо здесь, в южной части дешевого района Петербурга. Сережа поежился. — Сваришь на меня? — Паша кивнул, не вынимая сигареты. — Про работу рассказывай. — В душ иди, успеется. Я пока позвоню. Вода приносила облегчение, где бы Сережа ее ни находил. Вернулся посвежевшим и готовым к разговору. Паша как раз отрапортовал в трубку «сегодня будем» и вылил Сережину порцию кофе в чашку, которой не пользовались с прошлой жизни. — Хоть пыль с нее стряхнул? — Обижаешь, — когда сели за стол, Паша начал: — Ты Николая помнишь? — Смутно, одноклассник твой? Паша прищурился и неопределенно махнул рукой. — Не суть. Есть предложение на сейнер, рыбачим на Финке и Рижском, иногда выходим в Куршский. Работа непыльная, Николай башляет. — Коммерческая? — Ну, — пока Сережа оцифровывал, Паша толкнул его ногой под столом. — Ты на приемке корабля хоть раз бывал? — Шутишь? — Сережа усмехнулся. В животе заурчало. — Я на таких исполинах арктических ходил — старикам на пенсию пора, какая приемка. — А Николай нам новый сейнер подгонит, примем его, все по красоте сделаем — шампанское о борт разобьем. Долго думать не пришлось — терять Сереге было нечего. Ничего не осталось. Рыбалка — так рыбалка. К тому же, передал Паше права капитана, а сам рядовым матросом побудет. — Вдвоем управимся? Сережа, стоя в трусах и серой домашней футболке с масляными брызгами, замер со сковородкой, повернулся к Паше и встретил его удивленный взгляд. — Забыл уже, какой ты, Муравьев, самостоятельный. Смерти нашей хочешь? Вдвоем идти собрался. Есть у меня знакомый, Стасик. Опыта немного, но матрос что надо. Днем Паша познакомил его с Николаем — высоким, немного грустным мужчиной. Тот тепло улыбался, неспешно рассказывал об их компании по поставке рыбы по северу — управлял ею старший брат, а вся семья была на подхвате. Николай по случаю приемки новенького сейнера поделился: назовет его Шарлоттой. Вроде как жену так дома звал. Сережа нахмурился. Моряки — люди суеверные. Хочешь не хочешь, а поверишь во что угодно, когда стихия диктует свои условия и решает, живешь ты сегодня или умираешь. Любимый капитан Саныч повторял им с Пашей, по носам щелкая, как нерадивых щенков: кто по морю не ходил, тот бога не знает. — Зря вы имя сказали, — Сережа знал: и у Паши на языке крутилась едкая фраза, но Николай все-таки друг, к тому же, не моряк, откуда ему знать. — Раньше спуска на воду не стоило. Николай извинился, неловко обхватил себя руками. Разговор стих. Сидели в кафе на Московской. Паша помешивал остывший чай и все бодрился. Это ничего, говорил, шампанское о борт бахнем, и только в путь. Приемка сейнера через две с лишним недели, которые Паша провел у Сереги и сколько бы ни порывался свалить в гостиницу, каждый раз оставался, стоило увидеть потерянный взгляд Муравьева, взбодрила обоих. Сережа впервые видел так близко новенькое судно, только что из-под мастеров-умельцев. Паша мигом облюбовал капитанскую каюту — по факту, единственную на негабаритном судне. Там им спать втроем или посменно, если заплывут дальше Финки. Николай пришел с той самой «Шарлоттой», чье имя золотило бок их белого сейнера. В миру Александра оказалась очаровательной особой, такой же немного невеселой, как и муж, все жалась к его боку в промозглом порту, пока Паша с Сережей резвились в угаре детского веселья, глядя как их девочку спускают на воду. Грохнула пробка от шампанского, палуба глотнула липкой жидкости. Всех накрыло обманчивым чувством, будто все беды их по-настоящему позади, разогнаны громким хлопком и веселыми криками. Из порта до метро их подбросил Николай, по пути спрашивал, отчего Сережа не взялся быть капитаном. Паша тактично молчал, разглядывая серые пейзажи поздней зимы за окном. Закурить в машине Николай ему не позволил. — Находился в капитанах, Паша лучше справится, — Николая ответ устроил. Улыбнувшись отпущенной Пашей шутке, он выпустил их у метро. Последние несколько лет Сережа ходил на корабле по северу направо, в Белое море. Занимался перевозками леса и угля. Налево, до Европы, удавалось нечасто. Видимо, эта сторона ждала своего часа. С Пашиным приездом он в глубине души разрешил себе грешную наивную, немного жалкую надежду, что Павлик, как истинный лоцман, проведет его по курсу к Земле Обетованной. Первый восторг выхода из порта разделили на троих. Стас оказался хорошим парнем и занял место третьей головы их морского дракона. До середины весны рыбачили в Финском заливе — заплывать дальше смысла не было. Пока погода менялась, рыба не шла. Ближе к маю Николай дал отмашку заплывать дальше, до Куршского в сторону Калининграда. Пройти пришлось больше 500 морских миль, ночью бросили якорь и закемарили. Не спал только Стас, непривыкший еще к морскому покачиванию, а Сережа, наконец-то, уснул, как окутанный теплым одеялом. Вода любила его, как сына, и благостно покачивала словно в колыбели. Если б не холод Балтики, нырнул бы в черные волны искупаться. Вода обнажала, снимала кожу и заставляла предстать оголенным нервом пред собой. В море не было места лжи и пафосу — вода съедала всякую попытку притвориться и сыграть иного. Море честно злилось, по-детски окатывало брызгами, исходилось бесячим весельем или неистовым гневом — будь добр, соответствуй, раз посмел сорваться с берега в мои волны. Всякий раз, всходя по трапу, Сережа отвешивал легкий поклон и едва заметно клал на себя крест пред морским богом. Поутру снялись с якоря. Погода, еще по-весеннему дурная и легкомысленная, изменила планы: нагнала тучи, как бывало на Балтике, резко, грозно, не ленясь. Лодку закачало. В шумной воде и рыба дичала, Паша принял волевое решение не спускать невод, пока не распогодится. — Говорил же, нельзя было имя называть раньше спуска на воду, — Сережа примирительно улыбнулся, заметив Пашины сведенные брови. Было там что–то между ним и Николаем, отчего Пестель готов был поставить свое горячее сердце превыше разума. — Земля, Паш. Неподалеку от берегов Калининграда лежал Павлов остров, на нем маяк. Тучи сомкнулись плотным грязным холстом на небе, сейнер закачало так, что Стас едва заметно позеленел, а на верхушке маяка спасительным огнем зажглась лампочка. — Неужто работает? — присвистнул Паша. — Стас, выйди на их частоту. Ответил маяк «Седой», морской позывной «Забытый». Мужчина, судя по голосу, в возрасте, дал добро на высадку. На берегу их встретил юный Миша. В красной штормовке, теплых ботинках на шнуровке, с овчаркой, подхваченной под ошейник, чтобы не рвалась в воду встречать незваных гостей. Сережино сердце при одном взгляде на него неровно отбило: три точки — три тире — три точки. Куда-то в сторону небесной канцелярии. — Это я зажег маяк, — поделился Миша. Он и сам в этой своей штормовке был как живой маяк. — Нам твой луч здорово помог, — поблагодарил Паша. — Мы зовем его путеводным светом. Высота Сережиного путеводного света едва ли превышала 180 сантиметров. По плечу хлопнула Пашина рука — не отвлекайся, чего застыл? Миша проводил их до трактора, нелепо-желтого на фоне Балтийской хмури и темной земли острова. — По-другому сложно добираться, — объяснил он и, убедившись, что все уселись, попросил кого-нибудь взять пса на колени. — Как зовут? — Сережа не выбирал ехать с псом на руках — тот сам так решил. Умастился почти по-кошачьи, клубком, мокрыми лапами измазав ему штаны. — Барс, — Миша звонко рассмеялся, расколотив Сережино сердце и прибрав осколки себе в карман штормовки на кулиске, Паша вопрошал, почему Барс, ведь меньше всего черно-рыжая шерсть напоминала горного хищника. — Знаю, знаю. Что поделать, все детство читал энциклопедии деда, просил у родителей барса, они купили мне щенка — не этого — и говорят, назови Барсом и успокойся. Этот второй, но я не смог другое имя дать. Сережа слушал. Выхватывал Мишины интонации и обмирал, когда голос шел выше, уходил в смех или почти затихал — Миша сбивался, объезжая дорожные ямы. Стас позади стонал после качки. — Думал, вам морская болезнь нипочем, — Сережа поймал Мишин взгляд на секунду, пока тот не вернулся к дороге. — Болезнь настоящих морских волков, что поделать, — Паша неприлично хохотнул и хлопнул Стаса по плечу. — Какое у тебя число пересеченных экваторов, намотанных морских миль, регалий и нашивок — никого не волнует, особенно море. Немного помолчали. Вдали показался дом — пристройка к маяку. Рядом разбитый огород и еще одна пристройка. Миша объяснил позже: это они с дедом сколотили себе баню. Жили вдвоем, скромно и довольно давно. Считай, семейное дело — за маяком смотреть. У дома их встретил Мишин дед, Николай Петрович. Выглядел он лет на пятьдесят — седой, но сухопарый и бодрый — а позже, вечером, за ужином признался, что разменял седьмой десяток и невесело пошутил о том, что землю потоптал, честь пора знать. — Оставайтесь, погода не поменяется ближайшие часы, а ночью идти рыбачить — не дело, — Миша с дедом пригласили гостей в дом. Так и остались на ночь. Сережа все глаза от Миши отвести не мог. И дышать не мог — он его помнил. Мальчишку из Керченской бухты, нырнувшего с утеса и едва не ушедшего на дно. Теперь вот он, живой, зажигает маяк, светит миру и Сереже своей легкой улыбкой с другого конца комнаты. После обеда Стас лег отсыпаться, Николай Петрович увел Пашу владения свои показывать, а Миша, просияв, потянул Сергея за руку — к маяку. — Покажу кое-что. За ними увязался Барс. Когда подошли к маяку, Миша выудил из кармана штормовки тяжелый ключ, открыл тугую деревянную дверь, видно, со старыми дырами по углам, набухшую от влажности, и повел Сережу за собой наверх. На первом же пролете Барс истошно залаял. — Крысы, — объяснил Миша. — Сколько себя помню, всегда здесь жили, ничем их не вывести. Лампа нещадно светила, выжигая сетчатку. Сережа, слепясь, прошел мимо и замер у Мишиного бока. Сперва долго молчали, опершись о раму — их, по словам Миши, каждый раз выдавливало циклонами, приходилось новые с Земли просить — привозили с продовольствием раз в полгода. Сережа смотрел вниз, на воду, когда почувствовал теплые, немного влажные пальцы на подбородке. Миша приподнял его, улыбнулся и кивнул вдаль: туда нужно смотреть, Сереж, в горизонт. Мир замедлился и словно схлопнулся, оставив их наедине. Сережа, по наущению, смотрел вдаль, чувствовал Мишин взгляд на себе и расходившееся в груди теплое, осторожное, пугливое счастье. Не отвечал Мишиным глазам — боялся, не надумал ли. За ужином Николай Петрович делился историями из прошлого, а Миша, слышавший их миллион раз, по-прежнему искренне веселился. Сереже от него за ребрами теплело. — Уложишь молодых людей, Миш? — Николай Петрович, досказав последнюю байку, хлопнул себя по коленям, поднялся с продавленного старого кресла с накидкой и ушел спать первым. Паша со Стасом уже десятый сон видели, когда Сережа вышел на улицу. Не спалось без морской качки на твердом полу. Небо развиднелось, под ним особенно остро захотелось оказаться в лодке — вглядываться в звездную россыпь. Порой казалось, это море призраком отражается в небе. Позади скрипнула дверь. Миша выскользнул босиком — идиот, простудится ведь — уселся рядом и обмер: Сережа уложил его ноги себе на колени, укрыл теплыми руками и с облегчением признался себе, что нужный паззл только что встал на пустующее место. Внутри покачивались тихие волны. — Хочешь поплавать? — шепнул Миша. — С ума сошел? Вода ледяная. Меня Николай Петрович четвертует за тебя. — Скорее вздернет, чтобы не пачкаться, — осторожно вытащил ноги, вскочил — и как только успел бросить тихое «догоняй», если сразу сорвался в сторону берега. Сережа едва поспевал. Миша явно знал каждый выступ острова, каждую неровность, давно принятую и лелеемую как родную. Босые пятки сверкали почти у самого носа и никак не давались в руки. Схватить бы Мишу и не дать прыгнуть в море. Сережа как теперь помнил себя, двадцатичетырехлетнего, вот так же бегущего, вот так же к Мише, чтобы не дать пойти ко дну. Затормозили у самой кромки. От налетевшего со спины Сережи Миша невольно ушел пальцами в воду и зашипел. — Говорил же — замерзнешь, — Сережа разрешил себе минуту покоя с Мишей под руками. Молча обошел его, встал сапогами в воду и приказал лезть себе на спину. — Не дам тебе по холодной земле бегать. Миша посмеялся и шепнул, что не ему бояться острова. Сережа понимал. Миша — сам остров. Знал каждую выемку, потому что дышал этим местом, был его нареченным сыном. Эта земля никогда не даст ему упасть. Сережину талию обвили длинные ноги в зеленых спортивках. Миша скрестил лодыжки и указывал путь. Дома старался не шуметь, пока разливал им остатки травяного остывшего чая, поглядывал на Сережу, сидевшего за столом и разминавшего руку. В непогоду правую ладонь сводило — суставы давно болели, мышцы разбивала судорога. Миша, с минуту наблюдавший за ним, спасительно оказался рядом, когда пальцы свело до стиснутых зубов. Невозможно было объяснить, как Мишины руки остались теплыми — пальцы легли на полярную звезду, набитую между большим и указательным — в место, где у Паши скрестно сошлись якоря. Надавили, разминая. Боль уходила, а Миша убаюкивал, подобрав руку под свою, подтянув Сережу ближе и покачивая, словно бы на волнах. Сон сцапал его незаметно, не спросив. Сережа не помнил, как уснул — успокоенный, отмоленный Мишиной безмолвной колыбельной, закрыл глаза, а открыл уже утром. Балтика смилостивилась над своими сыновьями, разогнала тучи и обласкала тишиной. Только чайки без стыда и стеснения подняли их команду, гомоня на ясном небе поутру. Миша ушел тушить маяк, а вернувшись, вызвался отвезти их обратно к лодке. На берегу, пока Стас с Пашей проверяли сейнер, готовились к отправке, Сережа задержался, сжал Мишину ладонь в своей и замер, совершенно не зная, что говорить. Миша светил ему маячной улыбкой, слепил — и от легкого прищура оставался только его силуэт, оттесняя жизнь без него на задворки. Дав напоследок провести по полярной извечно–теплым пальцем, Сережа неохотно оставил его, в красной штормовке с Барсом у ног, долго махать им вслед. Через две недели после той ночи телефон брякнул сообщением: «Сереж, это Миша. Я в Петербурге, сам не знаю, зачем». За него знал Сережа: Миша приехал за ним. В свои двадцать шесть лет Миша, пожив размеренной маячной жизнью на одиноком острове с отцовским именем, одним днем перевернул привычный уклад, когда взял билет Калининград — Санкт-Петербург и написал Сереже из терминала в Пулково. В последний раз нога его на Большую Землю ступала под Новый год, когда дали отпуск. Съездил тогда до юга, побултыхался в теплом море, истоптал нагретые камни отстроенных по программе благоустройства набережных и разменял билет, вернувшись на день раньше. Дед тогда покачал его в объятьях, пригладил стоявшие торчком после сна в самолете волосы и спросил, чего так рано вернулся. — Соскучился по дому, — признался Миша, не моргнув. Без задней мысли сдал извечную, сосущую под ложечкой любовь к месту, где врыто его сердце. С детства он бегал по Павловским полям. Вместо казаков–разбойников — прятки у маяка, вместо машинок — прибрежные камни. Выстраивал их в ряд и сбивал палкой, прицелившись. Отцу с матерью быстро надоела островная тишина. Почти на десять лет разлучили они Мишу с островом. Когда развелись, а Миша отучился в Калининградском техническом, вернулся к деду — в тот год и бабушки не стало. Администрация дала добро похоронить на острове. Теперь каждое утро на пробежке с дедом забегали к ней, смешно отвешивали поклон — бабушка вечно смеялась от этого, звала ласково клоунами и слезу утирала — так сильно любила обоих. «Седой» давно требовал ремонта. Деньги администрация выделяла неохотно, поэтому Миша на кровно заработанные плавал в город на небольшой лодке — старой, еще дедом когда–то сколоченной, на два весла — и брал краску. Соленый туман с ветром съедали металл, и Мише казалось, маяк по-живому принимая старение с честью, посмеивался над неуклюжими Мишиными подкрашиваниями. Нечего меня латать, дружок, дай умереть спокойно. Мишина боль порой эхом разносилась над полями, вторя громким чайкам, кружащим в небе. Им несколько раз давали понять, что от маяка давно одни убытки, и пора сворачивать это дело. Корабли вовсю ходили с такими системами, что едва ли могли встать на мель. Каждый радиоразговор заканчивался неизменно: Миша жадно пересказывал, как местные рыбаки не раз приставали к берегу, благодаря их за спасительный свет — терялись в Балтике, когда наплывали туманы. — Мы им нужны, — причитал Миша. На том конце молчали. От радиомолчания страх разбивал даже на берегу. — Михал Палыч, — Мишины двадцать шесть лет горделиво выпячивали грудь от взрослого имени, — вы… будьте готовы. Если что. Если прикажут сворачиваться. Миша терял силы и видел, что и дед опустил руки. — Может, и к лучшему? — Николай Петрович, прежде чем потушить у Миши свет, частенько стал застывать в дверном проеме его комнаты, бывшей родительской спальни, смотреть на Мишину доску с фотографиями, где живая бабушка в смущении отмахивалась от внука платком — не снимай, я не причесана же — и почти обреченно вести плечами. — Поедешь покорять Большую Землю, чтобы жизнь не губить. — Дед, это мой дом, — выдыхал Миша, отвернувшись к стене, чтобы не смаргивать подкатившие слезы. Дед все равно слышал мокрый ком боли, рвущий Мишины связки. А после весеннего знакомства с рыбацким сейнером у Миши зачесалось сердце. Сережа встретил его в аэропорту — попросил никуда с места не сходить, будто боялся, что Миша за то время, пока такси съедало километры до аэропорта, растворится Балтийским туманом над морем. Миша не растворился. Ждал у выхода, дрожал от предстоящей встречи и кутался в длинный, не по-питерски легкий шарф. А руки все равно остались горячими, когда Сережа их своими — просоленными в северных морях — накрыл и повел к дому. Паша съехал сразу после выплаты первой зарплаты. Впрочем, далеко не ушел — поселился в соседнем доме и теперь по утрам, когда их Святой Никола не назначал выход за уловом, выходил на тесный старый балкон — покурить, кофе выпить и Сереге с высоты этажей махнуть. Сережа провел Мишу по местам былой славы времен учебы в академии. Рассказал, как у Аничкова моста на спор нырнул в Фонтанку и не смог убежать от ментов, потому что устал и замерз — одежда у другого берега осталась, с друзьями. Там же, у моста, глядя на воду, опершись на кованые перила, под медными копытами снова взял Мишу за руку и разрешил себе не отпускать. Миша привез в карманах пальто островную тишь, а вечером познакомился с Сережиной кошкой, когда уселся на кухне, подобрал под себя ноги и ткнулся в колкий кошачий лоб своим. Он словно бы родился, чтобы сидеть на Сережиной кухне. — Тиша — это же не от Тихона, — пробормотал Миша, водя носом по кошачьей вибрирующей шее. — Не от Тихона, — Сережа перемешал овощи на сковородке и улыбнулся: — От тишины. Перед сном курили на балконе. Сережа уселся в проема, а Миша занял единственное кресло и жадно впитывал каждый Сережин ловкий жест — его руки то накрывали Мишины стопы, как тогда, на острове, то нервно убирали со лба черные отросшие пряди. Веселье прохладного городского дня перетекло в уютную тишину вечера на окраине. Миша легко уставал от шума, Сережа и вовсе давно сбежал от него в море. — Не одиноко на корабле было? — спросил вдруг Миша и, не найдя привычного горизонта за лесом высотных домов, вернулся взглядом к Сереже. — Родные ведь далеко. Не представляю, как я без деда бы по полгода в морях ходил. — Говорят, одиночество — это когда в тягость, — Сережа шумно выдохнул слова и сигаретный дым. — А там, в море, не тяжело с самим собой. Наш первый капитан говорил, так пахнет свобода. — Так ты не одинок? Ты свободен? — Я… — Сережа умолчал «потерян». Миша его понял, почувствовал бредущую по холодной земле его извечно–юных полей тоску, занесенную с моря — чужую и едкую. Миша гнал ее от себя, как дым невкусных сигарет. Склонив голову набок, едва прищурившись, Сережа всматривался в Мишу и считывал лукавое «сделай первый шаг, и я поддамся». Их первый поцелуй на вкус был как сигареты и пара глотков шампанского, купленного в пятерочке по акции — отметить приезд и юное нетерпение. Сереже казалось, он разучился поддаваться жизни, нарек себя стариком в тридцать пять и приготовился схорониться в море. Миша выманил его на сушу. Перед сном долго сидели на полу в единственной жилой комнате, подпирали спинами диван. Миша гладил Тишину и студил шампанское. Сережа разглядывал его профиль — свет фонарей с улицы неприятно бил прямо в их окна, рисуя на Мишином красивом лице собственные узоры. Миша везде таскал за собой маячный спасительный свет. Отлетевшая в угол комнаты пробка от шампанского, которую Сережа последние полчаса крутил в пальцах, только бы не подтянуть к себе Мишу, не ухватиться его за талию и не спугнуть, покрутилась под батареей и замерла. От резкого Мишиного выпада Тиша черной стрелой метнулась под диван, а теплые пальцы отобрали у Сережи проволоку, скрученную кольцом, едва не отправленную следом за пробкой под нагретый радиатор. — Мы на острове ничего не выбрасываем, — раскрыв его ладонь, Миша опустил проволочное кольцо, по одному загнул Сережины пальцы, укрыв железку хорошенько, и напоследок погладил черную звезду, — мало ли, когда и что пригодится. Сережа закусил губу. — Пойдем-ка со мной, — они переползли на скрипучий диван. Давно бы заменить его, да все незачем. Сережа укрыл их одеялом и крепко прижал к себе Мишу, сдавшись желанию вплавиться в него всем телом, а не довольствоваться обрубочными касаниями ладоней на шумных улицах, где за шквалом туристов их бы никто не разглядел. Миша подходил его кухне и самому Сереже. Они барахтались в одеяле почти до утра. Два подростка, дорвавшиеся до святого и не совсем понявшие, что с этим делать. В головах набатом билось слово «нужен». Ближе к утру Сережа прижался губами к впалому животу, придержал за талию, едва не сорвавшись с петель от надломленного всхлипа, разрешившего ему в с е. — Не сегодня, — качал он головой, стоя на предрассветной кухне, докуривая попиленную на двоих сигарету и тыкаясь задымленным ртом Мише за ухо, пока тот сидел на подоконнике и нетерпеливыми лодыжками скрестно подпихивал его в поясницу, чтобы встал ближе и сделал что-нибудь уже с этим грешным желанием. Сережа только тихонько смеялся и мокро целовал Мишино лицо. От ушей и лба до шеи, намеренно долго обделял вниманием губы, пока жадный рот не накрывал его, захлебнувшись нетерпением. Позже в аэропорту долго зажимались по углам, Сережа спиной закрывал Мишу, чтобы никто на него не смотрел — очерчивал границы, забирая его себе. На маяке спутниковой связью Миша слал ему короткие сообщения, емко и коротко докладывая «скучаю». Иногда приходили фотографии полей с заваленным горизонтом — Миша стоял вдалеке, глупо улыбаясь, выставив два пальца из рукава штормовки, в Сережиной шапке и с Барсом за спиной — фотографировал Николай Петрович. На острове сырость, туман, штормовые ветра — «лето на два месяца» еще не добралось до стылой земли. В июне Николай снова отправил их команду в Куршский залив, ловить шедшую косяком рыбу. На этот раз погода шептала и задувала попутным ветром в призрачные паруса. Паша грел лицо под солнцем и поддразнивал Сережу. — Скоро на месте будем. Свяжись с ним, чего ты как маленький? После одного из первых Мишиных «скучаю» Сережа напился и приполз в соседний дом, на кухню к Пестелю — замаливать пред Пашиным ликом все прошлые грехи и выпрашивать дозволение на новые. Пестель с легкой руки забрал у него бутылку, встряхнул и выудил из мойки вторую чашку, чтобы делить смешное горе с другом. — Мне было так уже, — Сережа бормотал «светло, тепло и жадно, аж хочется до хруста его стиснуть и никому не отдавать», с ним как-то раз случилась эта нежность. Расплачиваться приходилось до сих пор. — Почти тринадцать лет прошло, перестань себя хоронить заживо, иначе и Мишаню своего упустишь. — Как ветер в поле, — Сережа улыбнулся чему-то совсем своему. Паша, даже пьяный, действовал отрезвляюще. Теперь вот подзуживал нескромно и пихал его под задницу, почти лежа на борту. — Иди, смени Стаса и выходи на связь. У самого острова, неподалеку, как встали на якорь и невод бросили, Сережа прижался губами к передатчику. Прошелестели помехи, радиочастоту разбил родной звонкий голос. Отскочил от стен и долбанул Сережу по затылку. — «Забытый» слушает, прием. — Миш… — на том конце молчали. — Миш, приплывай ко мне — поплаваем вместе. Сколоченную Николаем Петровичем лодку закрепили у борта через полчаса. Миша перелез на сейнер и оказался в тепле Сережиной команды — поплавать Паша им не разрешил, отрезал «спугнете мне всю рыбу, бездари» и щелкнул по носам, как любил делать их первый капитан Саныч. А вечером шепнул Сереге, чтобы плыл с Мишей до острова, пока они со Стасом пойдут к своим берегам. — Твой дом теперь тут, — прервал Пестель все возражения и затолкал обоих в лодку. — С богом, касатики, — и традиционно бросил копейку в море, отдавая дань, когда толкнул ногой Мишино суденышко. Сережа шепнул напутственно «семь футов под килем» в память о корабельной жизни, и Паша шутливо приподнял подаренную вскоре после первой рыбалки капитанскую фуражку, прочтя все по губам. На остров Сережа вернулся в июле. На этот раз самолетом добрался до Калининграда, сел на лодку, получив разрешение, и выгрузился на берег с другой стороны. Остров не озарялся лучом, днем не было нужды зажигать лампу: а ему в пустой глазнице маяка спасительно светил Миша. — Это тебе, — его вовсе не ждали, но встретили тепло и как-то с облегчением. Сережа вручил Мише конфеты, которыми закупался раньше в рейсах, когда был шанс сойти на берег хотя бы на пару часов. На корабле не хватало простых житейских радостей — никто на берегу не бежал в бары и по женщинам, все рвались вновь ощутить вкус пломбира, политого шоколадом. — И вот, — Тишина недовольно выглядывала из переноски. Сережа повоевал с авиакомпанией, измотал нервы себе, Тише и врачам справками, но своего добился и теперь выгрузил черный комок страха на Мишину кровать. — Может, ей здесь веселее будет, меня дома почти не бывает, а ты всегда при ней будешь. И с крысами, может, разберется. Он заполошно объяснял, зачем вообще привез себя: конфеты эти и кошку в придачу, будто бы Миша вот-вот попросит его удалиться или рассмеется в лицо — глупый, это не твой дом, ты ошибся с адресом, когда отправлял свои чувства по почте. Миша же разразился хохотом и потянул его на себя. — Я скучал. — Я привез конфеты, — между короткими поцелуями объяснял Сережа. Летом остров жил и дышал по-особому. Ветер гулял среди полей, повсюду зеленело лето — короткое, нестерпимо быстрое, юркое лето. Колосилась трава — колосились Мишины обгоревшие даже под лучами скупого солнца пряди. Сережа, будто бы грузный, вечно мокрый, темный до морской глубины, выбивался из летнего пейзажа острова. Вносил разнообразие — так говорил ему Миша. Был чем–то — кем–то — новым. Сережа пожимал плечами и прятал улыбку. Не желал так скоро сдавать свои бастионы и рушить хрупкое верное молчание признанием, что Миша — земной сын острова. В нем травы, горы и поля, в нем задувал сухой, успокаивающий ветер и приносил облегчение — вел домой потерянного сына моря. У Миши в комнате жила коллекция фотографий. «За все эти годы я не видел ни одного похожего рассвета», — так он оправдывал сотни фотографий расколотого новым солнцем небосвода, когда Сережа насмешливо крутил у него под носом очередной карточкой, которые Миша скрупулезно печатал, оказываясь раз в году на Земле. В коллекцию ушел новый снимок: Миша с Сережей рядом — на них одинаковые шапки, ветер поднимал футболки с накинутыми на плечи куртками, на руках у Миши, вцепившись в замятую ткань, дрожала Тишина, а Сережино серьезное лицо разбивалось о буйный нрав едва сдерживаемого Барса, которого он держал за ошейник. В общем-то, идиотская вышла фотография. Николай Петрович вновь завалил горизонт, Миша закрыл глаза, а Сережа все равно попросил себе копию. — Для чего нам копия? Сережа не ответил. Услышал «нам» и стиснул Мишины пальцы. Под вечер Николай Петрович, сидя в кресле с привезенным Сережей — наконец-то — хорошим виски, рассказывал о своей любимой, Мишиной бабушке, подолгу молчал между историями и бросил конечное «столько лет прошло, а я все еще помню ее смех», прежде чем уйти спать. Миша лукаво улыбнулся и утянул Сережу в баню. По пути рассказывал, как мастерил ее, вот этими руками — взмахивал ими, потрясал в воздухе и тихо смеялся. Внутри долго стояли у постепенно прогревавшегося порога, Сережа жадно следил за чуть резкими, нервными движениями Мишиных рук, когда тот дергал себя за футболку. Он тогда подошел ближе, сам раздел его, а стоя на коленях, когда стащил зеленые спортивки со следами земли, прижался щекой к бедру и долго не поднимался. В нагретом раскаленном воздухе дышалось тяжело — Сережины легкие не справлялись с банным жаром и Мишиной горячностью. Чужие руки очерчивали ласточкину россыпь на груди — в ответ Сережа рисовал такой же узор, соединяя Мишины веснушки на ключицах. Миша не задавал вопросов, когда нашел под сердцем выбитое имя. От жадных поцелуев кружилась голова, в очередной раз Сережу навещала крамольная мысль о том, как правильно ощущался его Миша под руками, сидя на нем, вплавляясь под кожу — так, что уже не расцепить, не оторвав друг от друга приличные куски живого мяса. — Веришь мне? — мокрые от пота, они стояли у закрытой банной двери, Миша одной рукой сжимал ручку, другой держался за Сережу. — Только тебе и верю, — выдохнул и задохнулся — дверь распахнулась перед носом, Миша дернул его на себя и помчался в сторону утеса. Как прыгнули — кто знает. В ушах стучали кровь и сердце. Вода забрала их, не расцепивших руки, укрыла, укутала и мягко вытолкнула на поверхность. Сережа уложил Мишу на спину и показал на небо — там россыпью светились звезды, давно забытые в суровых городских чертогах. Миша резвился в воде, подплывал ближе, игриво и бесстыдно обвивал ногами талию. От поцелуев пахло соленым морем. С тех пор разменивали города — Сережа порой просыпался и не вспоминал, Калининград за окном ли, Петербург, Павлов ли остров. Они могли уснуть на лодке, покачиваясь на волнах. С Мишей ему везде был дом. Однажды ночью, на границе со сном, Сережу выбило из грез тихим вопросом. Миша закрыл рукой татуировку с именем на его груди и вопросительно глядел. — Я не настаиваю. — У меня был сын, — Сережа видел этот разговор, много раз проигрывал внутри, и каждый раз они с Мишей смотрели в бесконечные поля, на фоне красиво гремели грозой остатки короткого лета, а сам Сережа грустно уходил взглядом в темнеющую землю. Реальность оказалась прозаичней. Дала ему счастливый тихий вечер и громкий шепот давно звеневшего в воздухе вопроса. — Был, — Миша прокатил отвратительно горькое прошлое по языку и покачал головой — делал так, когда не мог сказать словами «больше не нужно». — И жена была. Со школы вместе, в восемнадцать поженились, к двадцати одному созрели до ребенка. Нам так казалось, что созрели, — Сережины руки сжимались кольцом, причиняя боль. — Родился мальчик, а потом… это называется «смерть в колыбели», — он мокро уставился в потолок. — Говорят, такое просто происходит. Просто, понимаешь? Без объяснений и причин. Он перестал дышать. Просто перестал дышать. Миша забрал его к себе на грудь — они сцепились в комок невыносимой Сережиной боли, наконец-то поделенной пополам. Тогда, они с женой не пережили утрату, не смогли — остались каждый при своей боли, закрылись и разошлись. Сережа не знал, где она теперь. Только отправлял на счет каждый месяц половину зарплаты с тех самых пор. Уснул он под утро, убаюканный Мишиным тихим пароходным гудением — даже не песней, так, перебором звуков и мерным покачиванием. В октябре от Миши пришло короткое «нас закрывают» — администрация все за всех решила. Вырваться сразу не получилось: пришли с рыбалки поздно, рейс из Питера задержали, а лодку у острова встретил один только Барс. Стоило понять, что здесь что-то не так, но Сережа так и не научился у Паши остужать голову и трезво мыслить. Маяк чернел вдали — покинутый и грозный на фоне разбивавшихся о берег волн. Примчавшись по знакомой ухабистой дороге вслед за Барсом к дому, не обнаружил никого, кроме Тиши. Николай Петрович и Миша впервые вдвоем покинули остров. На обратном пути пес прыгнул в воду, и сколько бы Сережа ни умолял его вернуться, едва не плача от тревоги и бессилья, тот плыл рядом. Лодка едва не перевернулась, пока Сережа втаскивал пса за ошейник. На берегу равнодушно рапортовали: видели вертолет спасателей, прилетавший на остров. Его полоумный бег по больницам вместе с выдохшимся Барсом завершился на окраине Калининграда, куда Мишу с дедом привезли спасатели. — С животными нельзя, молодой человек, — строго запретили у входа. — Куда я его дену? — в его отчаянии никто не виноват, а так хотелось свесить всю вину хоть на кого–то. Сережа привязал Барса к перилам, встал на колени и, взяв умную морду в ладони, пообещал скоро вернуться. Миша нашелся на третьем этаже. Бледный, он молча сидел на старых скрепленных по четыре стульях, зажимал коленями ладони и прожигал пол сухими глазами. — Вчера сообщили, что все, — изо рта вышел болезненный хрип, Сережа не знал, сколько его Миша просидел здесь вот так, один, в резавшей легкие тишине, когда не с кем поговорить, чтобы успокоить нервы. — Закрывают, и дед, он лег спать, а потом я услышал стук, он упал. Я спасателей вызвал. Сереж, а если он… В подставленные руки Миша свалился грузно. Всем телом лег на Сережу и застыл. Из больницы уходить отказывался — уговаривали вместе с врачом. До утра нет смысла сидеть, надо отдохнуть, выспаться. Сережа знал, что спать им все равно не придется. Увести его удалось, только напомнив о голодном уставшем Барсе на пороге. В гостинице на соседней улице, дешевой и старой, с пыльными коврами-дорожками в коридорах и расхлябанными замками, пришлось заплатить тройную цену за ночь, только бы пустили с псом. Миша не плакал в больнице, пока шли до гостиницы, а ночью затрясся весь и на одной ноте надсадно завыл, в который раз вырвав Сережино сердце с мясом. Не знавшая, чем помочь и как оградить его мальчика, Сережина забота смогла лишь укрыть тяжелым телом дрожащую Мишину спину и стиснуть тугим кольцом прохладных рук. Утром Николая Петровича не стало. Они втроем долго сидели на мокрой лавке у больницы. Барс умостился у их ног. На Мишиных спортивках расползалось мокрое пятно от прошедшего дождя. — Он хотел, чтобы его с бабушкой похоронили. Похоронами занялся Сережа. За очередными спорами с администрацией, сменившейся с тех пор, как не стало когда-то Мишиной бабушки, он с болью представлял, как бы Миша теперь отстаивал право Николая Петровича лежать на своей земле с родным человеком. На церемонию приехали Паша со Стасом, привезли венок, традиционный букет гвоздик и сложенные коробки для переезда. От Мишиного желания лично вырыть могилу в промерзшей земле, когда он не дал никому забрать у себя лопату, скрутило всех. В четыре руки, не слушая Мишиных стонов и бравады, что он все сам и без них, управились за несколько часов, пока Паша со Стасом укладывали вещи. — Там фотографии, — Пестель, почти закончив, вышел на перекур, сел на крыльцо и принял на руки Тишу. — Мы собирать не стали, ты сам, мало ли что не так сделаем, — Миша смотрел на него и не видел. Кивнул только и прошел в дом. Забрал всего две: ту, что с Сережей в полях, и совсем старую — на ней вся семья с ним маленьким на руках стояла у маяка. Два поколения улыбались, и только Миша непонимающе разглядывал свой будущий дом. Пока грузили вещи — пили. Миша оглядывал родные просторы, тихо скулил в холку пришедшему к хозяину Барсу и отмахивался от остальных. Прощался, отгоревывал свой дом и свое прошлое в нем. Ночевать на маяке не стали — сгрузились в Мишину лодку вместе с поклажей, Тишиной и Барсом, метнули в воду каждый по монетке и махнули маяку. Остров нехотя выпустил их, побросал по волнам, напугав пса. Миша тогда сунул руку в холодную воду и словно умолял дать ему уйти. На берегу лодку сдали на причале, и Сережа попросил не пускать на доски чужую память. За год Миша с Сережей, имея на руках двух питомцев и одну на двоих нелюбовь к шумному городу, перебрались в тихий Кронштадт, где Сережа вечерами оглаживал любовным взглядом корабли, а Миша нашел себя в Добровольной морской спасательной службе. Сережу взяли учить юных спасателей вместе с другими опытными моряками. Особенно приятно было на учениях гордиться тем, как Миша берет одну планку за другой, наступая на головы в вообще-то несоревновательном забеге, а вечером ловить его в темноте их небольшой квартиры, закрываться от Барса в ванной и вставать на колени — срывать тихие стоны и заполошный шепот «только не останавливайся». Сережа с удивлением замечал, как их общая квартира обрастает уютом, занесенным Мишей, а центром дома официально стали две фотографии, надежно пришпиленные к пробковой доске, притащенной из Петербургской Икеи. Тогда, в последнюю ночь, пока Паша со Стасом затаскивали не желавшего прыгать в лодку без хозяев Барса, Сережа с Мишей в последний раз поднялись на маячную высоту. У несветившей лампы маяка Сережа опустился на колено, вытащил из внутреннего кармана проволоку от шампанского и сделал Мише предложение. — Мы не в той стране, чтобы любить друг друга официально, и, может, это все большая страшная ошибка, которую ты совершишь, если согласишься, но я должен спросить, иначе умру. Миш, мне плохо без тебя в три часа ночи, когда ты не рядом. Ты останешься мне светить? Я устал жить во тьме. Миша только подставил правую руку. Кольцо на берегу заменили на серебряное, подобрали Сереже парное, но проволоку хранили, пришпиленную рядом с фотографиями. Через много лет Сережа, стоя на набережной у дома, в темноте обнимая Мишу со спины, попросит: — Ты похоронишь меня в море, когда придет время? Миша не ответит, не сможет пообещать и уйдет первым. В одной из спасательных операций. Его не станет, и к Сереже в три ночи вновь станет стучать одиночество. Похоронить его на острове никто Сереже не позволит. Тогда — по Мишиным заветам — он вместе с Пашей полетит в Калининград, держа на коленях простенькую урну. На туристическом пароходе они долго будут молчать и скуривать одну за одной, раздражая дымом и серыми лицами пышущий жизнью мир. Море ласково окатит их лица солеными брызгами — остров примет своего сына обратно. Они оторвутся от основного состава, чтобы развеять Мишин прах над родными могилами. Миша — ветер, гуляющий в поле. Он вернется домой, а Сережа зароет полученную однажды медаль между могил на острове и прошепчет вслед: — Я скоро, Миш, ты меня дождись только.