Цветочек

      Уже наступил вечер и начинало темнеть, когда месье Бонье взялся провожать Ламмерта до самого его дома, сопровождаемый возмущениями виконта Арно, который бесконечно напоминал ему о том, что Ивон был наказан и пить ему было нельзя. Было ещё не ясно, кто кого провожает, поскольку месье Бонье, пользуясь отвлечённостью своего дорогого товарища, выпил столько, сколько смог. У него было такое настроение. Ламмерту было крайне неловко ему отказать, так что он покорно повёл своего нового знакомого к дому, в котором жил.       Это самое правильное определение места, в котором расположилась трепетная душа Ламмерта Нуаре. Он жил не в своём доме и вряд ли мог назвать это место домом полноценно. Нуаре жил со своим учителем, который взял его когда-то давно к себе. При учителе он числился воспитанником, рассчитывая даже на кое-какое наследство после кончины ворчливого старика. Именно старик научил нашего покорного слугу играть на скрипке, но каждый раз считал своим долгом напомнить мальчику, что не стоит ему заниматься такими глупостями, как сочинительством. «Всё лучшее уже придумали без тебя, » — любил повторять сварливый наставник. Ламмерт рос послушным мальчиком, превращаясь в неуверенного юношу, а затем в забитого молодого человека, полностью отрицающего собственную способность к тому, чтобы творить, а не просто играть чужую музыку.       Пока Ламмерт вёл изрядно выпившего Ивона в учительский дом, размышляя, как отреагирует учитель на то, что гостевую комнату занял пьяный председатель творческого клуба, его разум заполнялся воспоминаниями о том, как он попал на творческий день, он, Нуаре, который только и делал, что читал чужие ноты много лет подряд.       В тот солнечный день он сидел в небольшом саду своего учителя возле ограды, заплетённой кустом, отделяющей его от шумной улицы. Несмотря на солнечную погоду, он чувствовал себя тоскливо тогда, было скучно. Старик заболел и Ламмерт выполнял больше работы по хозяйству, нежели это бывало, но тогда вся работа была сделана. Руки сами тянулись к скрипке и он играл, сначала то, чему его учили, а затем душа его пожелала повторить то, что он придумал не так давно. Он чувствовал себя преступником, но в то же время, в нём проснулся какой-то азарт. Медленно, заканчивая очередное чьё-то произведение, он перешёл к собственному. В этом был трепет, была нежность, это была игра, в которую играет он и весь мир. Вряд ли, если бы его спросили напрямую, он бы смог объяснить это чувство. Солнечные лучики целовали его закрытые глаза и щёки, и он посвящал им мелодию, струящуюся из-под его смычка.       Он совсем забылся, нарушая собственное правило, нельзя было ничего сочинять, так как всё лучшее уже было создано не им, он знал, что ему никогда не стать великим, знал об этом, но как же было приятно думать, что Нуаре, никчёмный Ламмерт Нуаре, тоже может создать что-то, что больше было ему близким, чем то, что он играл до этого. И он невольно улыбался, подставляя бледное лицо под поцелуи солнца.       И когда он закончил, он услышал хлопки, раздавшиеся из-за изгороди. Одиночные аплодисменты заставили его вздрогнуть. Его кто-то слушал, как долго это продолжалось? — Простите, милейший, не сочтите за грубость, мне очень понравилось! Как Вас зовут, месье? — он слышал весёлый голос, но не видел того, кому он принадлежал, из-за растения, что оплетало высокую металлическую изгородь. — Ламмерт Нуаре, месье… — робко ответил скрипач.       Он повернулся, пытаясь сквозь листья разглядеть того, кто к нему обратился. Он немного сдвинул листья рукой, но увидел лишь спину человека, который что-то писал. Затем сквозь изгородь к нему просунулась рука с бумагой. Она помялась из-за того, что её просунули сквозь растение.       Ламмерт нерешительно взял бумагу, прочитав на ней адрес. — Меня зовут Ивон Бонье. Приходите к нам на творческое собрание.       Под темнеющим небом плелись двое душ на окраину, к дому учителя. Всё казалось крайне сумбурным и неразумным. У месье Бонье был просто нескончаемый поток речи, но за счёт его нетрезвости, повествование велось путано и переменчиво. Сначала он вроде бы даже взялся пересказывать кудрявому Нуаре творческий день, так, словно он на нём вовсе не присутствовал, затем, казалось бы, к чему, вообще стал рассказывать историю какой-то девушки, которая гениально передавала воздушность одуванчиков в живописи, но рисовать ей ужасно наскучило после замужества. Эта информация не несла в себе никакого смысла, в его словах не было какой-то особой мысли, он говорил, словно просто хотел показать, что в принципе способен разговаривать, и хотя вежливый Ламмерт (порой даже слишком вежливый) искренне пытался его слушать, очень скоро он потерял нить. — А вот вы, месье Нуаре! Ведь ваша игра, она не гениальна! — зацепился наконец-то за что-то Ивон.       Ламмерт лишь неловко промолчал в ответ. Это не было оскорблением для него, он и сам прекрасно знал об этом, но не знал, как реагировать, когда ему это говорит кто-то, кроме учителя. — Но ваша мелодия, она ведь милая, дражайший! — не унимался Ивон. — Она неуклюжая и неловкая, зажатая, как и Вы (даже не ясно, говорил ли вообще месье это с целью задеть Ламмерта, но тот уже стал заметно напряжённым из-за такого количества критики в его сторону), она такая же, как и Вы! Такая же как и Вы…       Месье Бонье, кажется, сам забыл, что вообще хотел сказать по этому поводу и к какому итогу он вёл, так что на несколько мучительно долгих секунд он всё же умолк, пытаясь хоть немного привести свою голову в порядок. Ивон отличался тем, что знал очень много о писателях, поэтах, музыкантах, художников, сам он никогда ничего не творил, но старался во всём этом хорошо разбираться и очень любил творческих. Он обожал рассматривать картины и замечать детали, доступные только самым опытным критикам и мог отличить качество музыки, которую слышит, скажем так, буквально наработал себе музыкальный слух. Но он никогда не хотел быть исполнителем, создателем, его очень устраивала позиция зрителя. По сути он посвящал этому почти всё своё время. И это даже в какой-то степени помогало ему материально, когда удавалось помочь что-нибудь продать и получить с этого какую-то часть гонорара. — Вы, Ламмерт, да, — наконец-то заключил он, кажется вспомнив, что хотел сказать. — Да, вы зажатый и трусливый даже в какой-то степени, уж простите мне мои откровения, вы имеете полное право на меня за них обижаться, но послушайте! Ваша мелодия, она настолько Вы! Понимаете? В ней столько Вас! И я хочу сказать, неужели это не творчество! Пускай, вы не гениальный скрипач, в вашей технике есть некоторые пробелы, мелодия проста, но она шла от Вашей души! И… Даже если кажется, что ей чего-то не хватает, я нашёл её очень даже полной в своём смысле! Понимаете? Нет? Эта мелодия шла изнутри Вас, это не простое написание нот ради написания, это живое существо, Ваша музыка! Это был сыгранный на скрипке Ламмерт Нуаре, месье, я клянусь, всё так, как я говорю, дорогой друг! Поэтому она мне так понравилась, ну, Ваша мелодия. Я будто познакомился с Вами, когда услышал её.       Нуаре сильно покраснел и лишь слегка подтолкнул его ко входу в дом, потому что Ивон был близок к тому, чтобы пройти мимо. — Творчество, оно ведь какое, всё что из души! — Ивон никак не хотел останавливаться, так что Ламмерту пришлось его вежливо прервать. — Вы уж простите, месье Бонье, прошу Вас, не шумите в доме, учитель болен и наверняка спит. Простите, что перебил. Я покажу, где вы будете спать. Если что, я рядом, в соседней комнате, если Вам что-нибудь понадобится, я обязательно принесу.       Ивон сразу затих и перестал болтать. Кажется, просьба не шуметь действительно пробудила в нём какой-то разум. Это было не резкое замечание в его сторону, как бывало от виконта Арно, а вежливая и тихая просьба, в ответ на что, на его похвалу. Он чувствовал себя неуслышанным и это смутило его. Ламмерт не понял его похвалы? Почему он никак не отреагировал, не поблагодарил?       После того, как Ламмерт разместил председателя литературного клуба в гостевой, убедился, что у него всё более, чем в порядке, то отправился в свою комнату и там он почему-то совсем не смог держать себя в руках, он нервно ёрзал, сидя на своим столом, вместо того, чтобы идти спать. Его робкую душу тронули слова месье Бонье, они словно прошлись лезвием по коробке, в которую прятался Ламмерт. И ему было одновременно так страшно и так приятно. Его чувствительная натура просто сходила с ума от того, что столь незнакомый ему человек зовёт его другом и хвалит его, пускай и в своей особой манере. Нет, даже не его, его музыку, которую он написал сам, несмотря на негласный запрет, что был наложен на сочинительство. И после этого он долго не мог уснуть, он был слишком счастлив, хотя и не решился поблагодарить месье Бонье за его слова.

***

      С самого утра Нуаре готовил учителя к тому, что в их доме посторонний. Он начал издалека, едва ли не с момента зарождения вселенной, ведь меньше всего скрипачу хотелось услышать шквал недовольства с самого раннего утра. Даже, кажется, часы ещё не проснулись, время ранним утром всегда будто тянется куда медленнее, чем в любое другое время суток. Ламмерт суетился, готовя завтрак и всё говорил, говорил, тихо и робко, стараясь скрыть тот факт, что он пошёл на творческий вечер со своей мелодией. Он придумал легенду о том, что пошёл на творческий вечер для того, чтобы послушать, как играют другие, более хорошие музыканты.       Для него всё происходящее было таким новым. В его жизни так редко что-то менялось и сейчас он весь напоминал один сплошной сжатый нерв. Учитель это видел, видел и впитывал, как змея, что готовится напасть. Но, тем не менее, молчал. Вообще не проронил ни слова за всё утро. Выпив свои таблетки, старик хмыкнул, только и всего, давая понять, что слова Ламмерта дошли до его ушей. Оставалось только предупредить Ивона о том, что не стоит слишком распространяться за завтраком и уповать на то, что разум его будет более-менее чист после всего, что он выпил.       Поднявшись наверх по тёмной скрипучей лестнице, Ламмерт осторожно вошёл в гостевую комнату, без стука, но он будто догадался, что месье Бонье ещё спит. — Месье… Месье Бонье! — шёпотом позвал Ламмерт.       Он подошёл ближе, рассматривая спящего председателя. Какой он очаровательный, когда молчит, такой спокойный, умиротворённый сон, словно он ребёнок. Нуаре сел рядом с ним на кровать, смотря как солнечный зайчик пригрелся на щеке Ивона. Как хорошо видны его эти глупые веснушки, когда на нём сидит этот солнечный зайчик. Прелестное зрелище. Он бы не стал его будить, но завтрак уже был готов.       Ламмерт был обязан выполнять всю работу по дому, с тех пор, как учитель выгнал кухарку, заподозрив её в воровстве. Ему очень быстро пришлось научиться готовить. — Ивон, просыпайтесь, — Ламмерт коснулся его груди, чтобы разбудить своего гостя.       Бонье приоткрыл глаза. И сейчас, освещённый утренним солнцем, да ещё и с похмелья, Ламмерт показался ему волшебной феей. — Вы назвали меня по имени, месье Нуаре? — несмотря на головную боль, Ивон улыбнулся, из-за чего Ламмерту в глубине души захотелось задушить его подушкой. — Я бы Вас не будил так рано, — всё же начал скрипач, так как был слишком робок, чтобы его одёрнуть, — однако, месье, мы с учителем завтракаем в это время. На вас тоже стоит порция. И… Позвольте меня попросить Вас кое о чём.       Ламмерт взял руку председателя в свои беспокойные руки. — Прошу Вас, месье, не говорите моему учителю, что я пришёл на творческий день со своим произведением, умоляю Вас, он застыдит меня!       Бонье смотрел на скрипача молча некоторое время, но затем кивнул. Однако в его голове сложилась очень правдивая картина жизни Ламмерта под гнётом стервятника, таинственного учителя, который, судя по всему, уничтожает цветок, который Ивон как раз собирался взять под свою опеку. В голове Ивона учитель выступил главным врагом. Мерзким человеком, который душит потенциал этого милого парнишки со скрипкой. Конечно, он не собирался оставлять это так просто.       Когда все трое наконец-то собрались за завтраком, Ивон не унимался, всё время говорил, даже несмотря на своё состояние, чем крайне раздражал учителя, который из звуков вокруг считал приемлемыми только тишину и музыку. — И всё же у Вас, месье, очаровательный дом! Кажется, Вы неплохо следите за ним? — председатель уже прямо-таки приставал к учителю. — Это работа моего воспитанника, Ламмерта, — наконец-то подал низкий загробный голос учитель. Его бас был холоден, словно ледяные скалы. — Я же слежу только за Ламмертом. Видите ли, парень несколько бестолковый. Но работает по дому он не хуже служанки, что весьма кстати, это довольно экономно.       Ламмерт почувствовал, как краснеет. Учитель был зол. Это было очевидно. Даже несмотря на то, что его отношение к Ламмерту в целом никогда не было особо дружелюбным, так сильно он его ещё ни перед кем не унижал. — Ну почему же бестолковый, хороший мальчик, — спокойно возразил месье Бонье, доедая любезно предоставленный ему завтрак.       «Хороший мальчик… Словно собака…» — подумалось Ламмерту. — Хороший мальчик и, конечно, неплохой скрипач! Не музыка, а мёд на душу. И сочиняет прекрасно.       Повисла ужасная тишина. Страшная, гнетущая тишина. Ламмерт смотрел на Ивона взглядом, который было сложно описать словами. Мертвенный взгляд. Взгляд, который означал, что Бонье предал его. Что он сделал что-то страшное. Но тем не менее, там не было ни обиды, ни ярости. Лишь ожидание того, что последует после всего этого. — Да! А Вы не слышали, месье? — кажется, Бонье решил добить несчастного скрипача. — Такую чудесную мелодию он сочинил. Всем очень понравилось, он играл её, да, на творческом собрании нашего клуба. Мы все ждём, что же ещё он нам преподнесёт. — Нет необходимости, — оборвал его учитель. — Ни на какие собрания он больше ходить не будет. Он должен помогать мне по дому. И я сколько раз говорил ему, никакого сочинительства. Больше Вы его не увидите. Спасибо за визит.       На этом разговор был окончен. Бонье больше ничего не оставалось, как подняться из-за стола, попрощавшись и направиться к выходу. Ламмерт его провожал до двери. — Я спасу Вас из лап этого хищника, Ламмерт, я клянусь Вам! — заверительным шёпотом сказал Ивон. — Я дам Вам свободу творчества! — До свидания, месье Бонье. Спасибо за визит, — безэмоционально ответил Ламмерт и закрыл дверь. Его ожидала очень долгая лекция по поводу того, какой он бесталанный и наглый молодой человек.