Мягкий

Гавриил выходит в парк исключительно на пробежку, дабы держать храм своего тела в подобающем виде. В отличие от Азирафеля. Хотя, при чём тут Азирафель? Совершенно не при чём, Гавриил это знает. И даже на долю секунды не замедляет бег возле лотка с мороженым, тем самым, возле которого так любит остановиться нерадивый Страж Восточных врат. Зачем думать об этом? И уж тем более - о ванильном мороженом с хлопьями. В вафельном стаканчике, нелепо-клетчатом, как тот галстук-бабочка на шее ангела. Белое сладкое облако, округлое, как изменившееся за века на Земле тело Азирафеля. И хлопья - точь-в-точь, как его растрепанные кудри... Глупо и смешно. Азирафель уже отуземился настолько, что походит даже не на людей, а на их бесполезную, непонятную пищу! Конечно, Гавриил не думает об этом. О мороженом, о людях. Он думает об Азирафеле. Во время бега мысли становятся как-то яснее, а что сердце бьется чаще - это лишь следствие быстрого бега, конечно. У Азирафеля сердце так не бьется. По крайней мере, рядом с Гавриилом. Да он и не смог бы двигаться так же легко и стремительно, не смог бы даже догнать архангела здесь, на парковой дорожке, не говоря уже о том, чтобы бежать рядом с ним, на равных. Гавриил усмехается при этой мысли. Конечно, нет. Азирафель другой. Слишком неторопливый, разнеженный, слишком мягкий. Сердце начинает сильнее толкаться в груди. Мягкий... Гавриил сжимает пальцы до боли. Нет, нет, его рукам совсем не хочется сорвать с Азирафеля ту нелепую клетчатую бабочку, расстегнуть воротник рубашки и нарочито медленно скользить широкими горячими ладонями по теплой, такой нежной коже, охватывая ладонями грудь, задевая пальцами чувствительные соски, чтобы они ткнулись в ладони тугими, твердыми, чуть не царапая кожу, чтобы синие глаза Азирафеля затуманились удовольствием и стыдом, чтобы губы разомкнулись, выпуская вздох, чтобы залились горячим румянцем пухлые щеки. Чтобы румянец становился ярче, когда рубашка соскользнет, побежденная окончательно, а Гавриил склонится ниже, чтобы сжать в своих руках полные бедра не давая Азирафелю вырваться, отстраниться, пока будет выцеловывать так нелепо и маняще выступающий мягкий округлый животик. Такой чувствительный. Просящий, чтобы его ласкали. Подрагивающий от щекотки смехом. Зовущий пройтись по нему гладковыбритой щекой, губами накрыть впадинку пупка... Гавриил ускоряется. Кажется, что по венам бежит не кровь, а адское пламя. И это твоя вина, Азирафель, только твоя! Ты же знаешь это, правда? Ты не станешь противиться праведному возмездию, когда ладони архангела Гавриила обожгут твои ягодицы, звонко впечатаются в них, оставляя красный след и явные отметины карающих пальцев? О нет. Ты застонешь, Азирафель. Виновато, низко и довольно. Ты задрожишь в руках Гавриила, бессловесно прося еще, умоляя архангела о власти его твердых сильных рук над твоей мягкой, податливой плотью... Гавриил переходит на шаг, переводя дыхание. Сердце бьется быстро и суматошно, губы сухи, а проклятое пламя внутри никак не унимается. Даже пальцы жжет. И это вина Азирафеля. Незадачливого ангела с непозволительно мягким и нежным телом. И потерянным огненным мечом. Гавриилу хочется безумно расхохотаться - кажется, что этот самый огненный меч поворачивается в его груди, сжигая архангела изнутри. О Всевышняя, за что? За какие грехи? И чем остудить это пламя? Впрочем, Гавриил уже знает. После этой пробежки он впервые подходит к лотку с мороженым. И покупает порцию ванильного с хлопьями.