boy in red

Седой помнит Черепа злым четырнадцатилетним мальчишкой — высоким, как шпала, и колючим, как гранёный тонколинейный уголёк, мальчишкой без клички, взъерошенным и с солёными глазами. С темнеющим красным пятном на скуле. Острокостный и бледный, однобоко закусивший щёку, он смотрел упрямо и жёстко, не замечая сидящих на его плечах металлических бабочек. — Ты — Седой? Седой, мелкий тоже, тогда был коротковолос и мягок, с хрящами вместо костей, умел улыбаться и не дрожать пальцами. Мальчик без имени подошёл к нему, уселся на пол, посмотрел прямо в глаза своими красными от проглоченного крика; неумело улыбнулся — это так не вязалось с его образом спичечного, ощеренного, что Седой нервно ухмыльнулся и вцепился взглядом в себя. — Зачем пришёл? — Сделай мне амулет. Тогда Седой отказался, а он пришёл снова. Не попросив. Приходил так, смотрел на треугольных рыб, не спрашивая, почему, прикладываясь фиолетовой щекой к стенке аквариума и — откровенно, открыто — любуясь смолисто. Слишком ясное слово — солнцем под рёбра. Больно-тепло. Медово-горько. Янтарно в лучах. Седой запирал дверь, и он пинался в стену. Седой написал запрет, и он перестал приходить. Без него стало тоскливо, душно и слишком пусто — без него было-не было. Холодный потолок, тюлевые шторы, запах воска, вина и жжёных мандариновых корок перебивались иногда чем-то сырым-лесным: картинкой влажной ночи вместо заката, свежим ароматом низинной травы, лунно-рыжим туманом. Седой смотрел в зеркало и находил в своих прозрачных ладонях обезьяний череп на цепочке. Почти из ниоткуда. И тогда. Тогда. Тогда Череп появился у него за спиной из тёмного угла с лозой под потолком, заставив вжаться в пол и зажмурить глаза. Взял руку с подвеской в свою — гораздо больше, несмотря на почти год разницы, — поднял и легко поцеловал ободранные костяшки сухими губами. Легко, как солнечным янтарным лучом, как прикосновением жестяного крыла бабочки, выпорхнувшей из горла. — Спасибо, — сказал просто. Седой повернулся к нему, к отстранённому мальчишке с некрасивой потрескавшейся улыбкой, улыбкой-загадкой, улыбкой-мыслью, улыбкой-бабочкой, и Череп посмотрел прямо в него — так, что Седой увидел белые очертания своего отражения на чёрном зрачке. Посмотрел. Глубоко. И наклонился ниже. Ухватился за тощее предплечье в красных полосках, не тревожа его личных бумажных бабочек на плечах, неловко так, косо —как улыбался, — дрожа узловатыми пальцами и исцарапанными губами, коротко приложился ртом ко рту, отодвинулся и спросил: — Я… ты? Со спокойным лицом и неспокойным голосом. — Ты, я, — Седой попытался улыбнуться, но в окне была ночь, на ковре был замшевший овраг, а в аквариуме — затрясевшее болото. — Ага. Череп — с его красной футболкой наизнанку и черепом на тощей груди. Седой его помнил — и видел. В безруком мальчике с невидимыми дорожками высохших слёз и пушистыми ночными бабочками на голове.