Миллиметр за миллиметром

У Аанга руки мозолистые, но чувствительные — Катара знает, потому что впервые они встречаются в насквозь пропитанном темнотой помещении, куда она спускается за заказом — как было обещано. Дверь закрывается, и ее окружает непроглядная тьма. Один неудачный шаг — и она запинается, с тихим «ой» падает назад и уже молится, чтобы не удариться затылком о лестницу или что похуже, когда сильные руки подхватывают под поясницу. — Извините, — голос мягкий, теплый, — такой услышав, остается лишь успокоиться и представить чужое виноватое лицо. Руки поднимают ее, пробегаются по плечу на предплечье, а с предплечья — на запястье, обвивая твердыми, чуть шершавыми пальцами ладонь, подушечками мягко соприкасаясь с кожей, — простите, я привык отдыхать в темноте. Я отведу вас наверх. Наверху ярко светит солнце — и Катара щурится, как будто успела за какую-то пару минут в подвале привыкнуть к пугающе-не пугающей тьме. Ее выводит лысый молодой мужчина и, выйдя за линию кассы, оборачивается, с виноватым видом ладонь кладя на затылок. — Вы Аанг? — спрашивает Катара — лишь бы больше не молчать. Мужчина красивый — высокий, крепкий, пусть взгляд у него по-детски открытый, глаза большие и голубые. Скулы высокие и на лбу ни единой морщинки. Он кивает на ее вопрос, просияв. — Так вы клиентка! В таком случае должен снова просить прощения — я так виноват! Должно быть, я забыл, что в это время должен кто-то зайти… Так вы?.. — Меня зовут Катара. — Она ему улыбается — редко так делает перед незнакомцами, но здесь… случай особый. — Брат отдавал вам для ремонта свадебное ожерелье. — О, да… — припоминает тотчас Аанг, руками начиная размахивать, словно птица на взлете. Мельтешит, уходя за стойку кассы, роется в недрах шкафа или стола — Катара не уверена, как можно назвать это… устройство. — Вы сестра Сокки. Был бы я более собран, узнал бы сразу, правда! Вы очень похожи! А ожерелье… мм, я никогда не работал с такой вещью. Необыкновенно красивая и минималистичная, в этом племя воды может дать фору любому другому народу. — Он замолчал на секунду, чтобы сосредоточенно вглядеться внутрь шкафа. — Вот же оно, — и, разулыбавшись, вытянуть наружу почти плоскую квадратную коробочку, открывая крышку и разворачивая внутренностями к заказчице. — Все как по заказу, можете проверить. Катаре хватило одного взгляда на их маленькую семейную реликвию, чтобы понять — все и правда так, как должно быть. — Нет нужды, — сказала она, отодвигаясь от коробочки и снимая с пояса мешочек с деньгами. — Так сколько я вам должна? — Знаете… — Аанг вдруг смешался — неуверенно пальцы сжал и резко опустился локтями на стойку, глядя этими своими детскими глазами на Катару снизу вверх, — если вы не сочтете за грубость — лишь ответ на один вопрос. Неужели такая молодая девушка — и уже помолвлена? В его взгляде не любопытство — твердый интерес и чуточка грусти, так что Катара прищуривает глаза, пытаясь понять: какую цель преследует друг Сокки? Очень скоро улыбается, понимая. — Нет, — отвечает она, закрывая коробочку, все еще лежавшую открытой на стойке кассы, — ожерелье — мамино. И, раз уж я расплатилась… — Она подняла коробочку к груди, медленно разворачиваясь всем корпусом, чтобы уйти. — Ох, постойте! В таком случае, если вы не заняты, не могу ли я позвать вас на ужин? Романтический? — Свидание? — обернулась она слегка, щуря глаза смешливо — ей нравилось смущать таких: больших и сильных. Ювелир брата к тому же обладал эмоциональным диапазоном пошире, чем у столовой ложки. На него, залившегося краской, было приятно смотреть. Аанг кивнул, отчаянно растирая широкой ладонью шею. Катара широко улыбнулась сама себе — абсолютно довольная сложившимся положением дел. — В шесть в Жасминовом драконе, — сказала она. Аанг за ее спиной ощутимо воспрял духом. — Я приду. И она, кивнув, вышла из ювелирной мастерской, помня ощущение сильных, твердых и шершавых пальцев на своей талии, на тонкой коже запястий. У Аанга руки мозолистые, но чувствительные, — зрение превосходное и внимание к деталям, которое поражает. Однажды Катара увидит, как он вечерами занимается заказами, мельчайшие поломки чиня, будто рожден для этого. И руки его перестают казаться такими большими, потому что механизмы часов и узоры из драгоценных камней на кольцах отвечают его пальцам, слушаются его мысленных команд, словно живые, и подчиняются. Руки Аанга — они в самый раз, не больше и не меньше. Сокка забирает выигрыш у Тоф, когда они в очередной раз встречаются в Жасминовом драконе. Девушка пышет негодованием, а Зуко, подойдя, с подносом, прижатым к боку, бровь вздергивая, спрашивает: — О чем спорили в этот раз? — Тоф ставила на то, что Катара с Аангом начнут встречаться на этой неделе, — пересыпая золотые монеты в мешок, лыбится Сокка, — мол, Аанг подумает, повод найдет, отметет, снова найдет. А я сказал, что в тот же день гулять пойдут. — Он повернулся и с гнусной улыбочкой сказал: — Ну, неси жасминового чая, Зуко. Будем отмечать. — Он обернулся на недовольно сложившую на груди руки слепую подругу. — А Тоф… принеси что-нибудь горького — на вкус, как ее проигрыш. — Но они же в итоге начали встречаться в пределах недели, — удивленно поднял брови Зуко, оглядывая друзей. — Ну да, поэтому в мешке три четвертых выигрыша. Неси давай! — Как ребенок, — покачал головой Зуко и, не слыша посылаемых ему вслед проклятий, удалился на кухню — заваривать жасминовый чай. И черный — Тоф в последнее время нравился черный. А Сокка его ненавидел. Даже если этому придурку захочется проверить — удовлетворится. А Аанг с Катарой это время проводили в объятиях друг друга: Аанг — пальцами изучая миллиметр за миллиметром тело возлюбленной, Катара — стараясь не засмеяться от щекотного ощущения на спине. С солнечными лучами, падающими в ноги, и теплым ветерком, колыхающим прозрачные занавески и щекочущим нежные пятки девушки. Это была идиллия. Идиллия теплая, светлая и немного щекотная.