Затмевая собою всё

Когда Ши Уду о чём-то задумывается, то прикладывает сложенный веер к губам и легонько по ним постукивает. Если его размышления подходят к концу и решение принято, то он убирает веер плавным движением, скрещивая руки на груди. Когда Ши Уду собирается сказать очередную гадость или же порвать своего оппонента в словесном поединке, то начинает постукивать веером по раскрытой ладони левой руки. Если он чем-то обеспокоен, то прикасается большим пальцем к кольцу из нефрита на безымянном. А ещё у него всегда аккуратно подпиленные, длинные и острые ногти — словно у хищника. Ши Уду умеет улыбаться только одной половиной губ и приподнимать только одну бровь — как оказалось, у многих лицо не столь подвижно, — и выглядит это одновременно жутко и мерзко. Говорят, маска Белого бедствия была похожей. Когда он хмурится или удивлён, то тонкие брови начинают жить какой-то своей, отдельной жизнью, словно он забывает их контролировать. Странно, что этот монстр хоть что-то не контролирует. У Ши Уду редкие ресницы и водянисто-серые, словно талый лёд, глаза. Хэ Сюань видел эти глаза в кошмарах несколько десятилетий, а потом ему и вовсе перестали сниться сны. Не осталось ничего, кроме всепоглощающей черноты. Губы у Ши Уду совершенно непропорциональные — нижняя по-девичьи полная и плавная, а верхняя, наоборот, тонкая и острая. Ни в одном из его храмов нет статуи с такими губами, Хэ Сюань знает: он посещал каждый из них. Иногда ему кажется, что всё пустое: он идёт по неверному пути и лучше будет спалить дотла его храмы, разорвать любимого брата у него на глазах, а его самого схватить за всегда идеально уложенные светлые волосы и протащить по всем уровням Диюя. Иногда он уговаривает себя подождать, убеждает, что спешка всё испортит, а его месть ещё не продумана, в ней слишком много переменных, и всё может пойти под откос из-за его несдержанности. Ши Уду всегда ходит по правую руку от Лин Вэнь и по левую от Пэй Мина — если они направляются куда-то вместе, то он обязательно будет посередине. Вначале он обращается к Лин Вэнь и только потом — к Пэй Мину, только в гости к нему наведывается чаще, а подшучивает над обоими с одинаковой колкостью, никого не выделяя и не жалея. Ши Уду с одинаковой ловкостью владеет обеими руками, но при этом не играет на музыкальных инструментах, обходя те стороной. Однако, иногда он просит Ши Цинсюаня сыграть ему на сяо или цитре и в такие моменты выглядит как никогда расслабленным и спокойным. Счастливым. В такие моменты Хэ Сюаню сдерживаться сложнее всего, а горечь злобы и ненависть разъедают изнутри слишком сильно. Очень хочется впиться ему зубами в шею и разодрать её, выломать рёбра и вырвать гнилое сердце. Раздавить его. Ши Уду раз в неделю навещает кроткую богиню цветов и озорную и бойкую богиню рукоделия со средних небес. С каждой он проводит не больше трёх часов, почти никогда не оставаясь на ночь, и не позволяет себе говорить лишнего в их присутствии. Обе женщины делают вид, что не знают друг о друге. Раз в несколько месяцев он посылает им какой-нибудь дорогой и изысканный подарок: шпильку, украшения, одежду или обувь. Хэ Сюань знает, что у Ши Уду есть огромная комната со стеллажами, где хранятся различные вещи, градуируемые по своей ценности, заведует которыми старик казначей. Знает, что Ши Уду одаривает подарками тех, чьё расположение ему важно, даже не глядя. И лишь Ши Цинсюаню он лично, каждый раз очень долго, выбирает подарок, чтобы потом вручить с глазу на глаз. В такие моменты, пока Ши Уду помогает брату облачиться в новое ханьфу или собирает его волосы в причёску с новой шпилькой, его глаза становятся особенно тёмными. На их дне плещутся уродливые, искажённые жадностью, непристойные желания. Ши Уду всегда был ублюдком. У него есть маленькая родинка на мизинце и побольше на затылке, как раз у самой кромки волос. Он никогда и никуда не выходит, не нарисовав точку киноварью на лбу и не нанеся макияж. Хэ Сюань знает: несмотря на то, что Ши Уду всегда облачает прислуга, кольца он надевает сам, а амулет для связи с братом никогда не снимает. У Ши Уду в гардеробе нет ни одной красной, либо чёрной вещи, зато в его дворце этим цветам отдаётся предпочтение — так небожитель в белом выглядит ещё величественнее. Во дворце Повелителя Вод Уду девяносто семь комнат, почти тринадцать тысяч произведений искусств, протяжённость самого длинного коридора составляет полтора ли, а в саду три сотни фигур животных и птиц из золота и нефрита, пять искусственных водоёмов и гора с водопадом. Хэ Сюань знает о дворце Ши Уду даже больше, чем сам хозяин: его собственный дворец является искажённой, мрачной копией, где вместо животных монстры, вместо слуг — наделённые ци скелеты, а вместо комнаты с подарками — темница с его обедом. Хэ Сюань знает, с какой ноги Ши Уду входит в купальню и в какой позе спит, знает частоту его дыхания и скорость пульса, знает, в какие дни он натирается жасминовым маслом, а в какие — цитрусовым. Он знает о Ши Уду больше, чем тот сам о себе, знает наперёд, как он поступит, что скажет, чему отдаст предпочтение. Впивается в Ши Уду сотней глаз своих марионеток, ловит каждое его слово, впитывает все его привычки, подмечая каждую, даже самую незначительную вещь. В воспоминаниях Хэ Сюаня лица родных постепенно стираются, выцветают, их голоса звучат всё тише, погребённые под толщей прожитых лет, и лишь образ Водяного самодура остаётся насыщенно-ярким, затмевая собою всё. *** Гора Тунлу воет и кричит, содрогается от мощных толчков, призывая к себе своих детей и желая пожрать каждого из них, чтобы после, когда всё закончится, вытолкнуть из жуткого чрева очередное чудовище, которое заставит содрогаться каждый из трёх миров. К зову матери нельзя подготовиться, ему невозможно противостоять, даже если ты — Непревзойдённый. И Хэ Сюаня ведёт из стороны в сторону от переполняющей, пьянящей сильнее любого вина энергии. Его кости ломаются, а внутренности скручиваются узлом — так оглушающе сильна бушующая, раздирающая, огромная сила, которую невозможно контролировать. В голове набатом звучит зов, низменные, примитивные демонические инстинкты берут верх над сознанием — и без того неутихающий голод становится лишь сильнее. Дрожащими от напряжения руками Хэ Сюань активирует печать сжатия пространства и перемещается в свои охотничьи владения — к самому берегу огромного озера у полузаброшенного городка, где доживают свой век лишь старики. Десятки откормленных и обезумевших от ярости водяных гулей, которые не могут покинуть это место и только и ждут, чтобы наброситься на первого встречного — идеальный способ утолить голод и выплеснуть энергию, тем самым переждав зов Тунлу. Но первое, что чувствует Хэ Сюань, стоит ему сделать шаг — это смрад гнилой крови и брызги пропитанной божественной энергией воды, окатывающие его с ног до головы. Парящую над озером, облачённую в белые одеяния фигуру Хэ Сюань узнаёт даже раньше, чем успевает рассмотреть — ноющее, необъяснимое ощущение тут же сжимает тисками грудь. Он знает эту спину, эти движения рук и одежды даже лучше, чем самого себя. — Что ты здесь делаешь? — медленно спрашивает Хэ Сюань: голос громом разносится над всей округой. От ярости и злости начинает покалывать кончики пальцев, а земля под ногами дрожит и покрывается трещинами. Такое глупое стечение обстоятельств может испортить всё. Даже не повернув голову в его сторону, Ши Уду изящным движением веера подымает огромную волну, которая подобно пасти дракона хватает бросившихся на него разъярённых гулей. Уклоняется от выпрыгнувшего из воды демона и, пока тот в полёте, призывает воду — та обращается в два острых клинка и разрезает демона на части. Чёрная, смолянистая кровь фонтаном брызжет во все стороны, но на одежды не попадает ни единой капли. И лишь прикрыв спину водяной стеной, о которую тут же начинают биться гули, Ши Уду медленно поворачивается к Хэ Сюаню, обмахиваясь веером. Из идеальной прически не выбился даже волосок; он всё так же источает мнимое великолепие, словно находится на приёме у Владыки, а не посреди боя. — Демон… — презрительно тянет Ши Уду. — Отвратительные, мерзкие и порочащие этот мир твари. Огромная волна с ошмётками разорванной плоти, илом и камнями несётся на Хэ Сюаня, но тот лишь едва смотрит на неё: она разбивается, разлетаясь на мелкие брызги у его ног, пачкая подол ханьфу. Он не может оторвать взгляда от изящно обмахивающегося веером Ши Уду. Ши Уду едва покачивает головой, а значит он совершенно расслаблен и полностью уверен в своих силах. Хэ Сюань чувствует, как ярость и злоба смешиваются с безумной, переполняющей его энергией и выходят из-под контроля. — Ничего иного от Водяного самодура ожидать и не стоило. — В десятки раз обострившиеся чувства позволяют Хэ Сюаню слышать, как размеренно бьётся чужое сердце, как кровь бежит по венам, как Ши Уду презрительно цокает, и клыки начинают ныть и удлиняться, а рот заполняется слюной. — Ничтожеству не позволено говорить, — надменно выплёвывает Ши Уду, всем своим видом показывая, что больше не обмолвится и словом, и, взмахнув веером, вызывает смерчи. Серое небо тут же заволакивают тяжёлые свинцовые тучи, ветер завывает с такой силой, что закладывает уши, вода в озере начинает светиться, а огромные воронки, кажется, вздымаются до самых небес. Всё вокруг пропитывается божественной энергией — острой, резкой и обжигающей. Дурманяще сладкой. Ши Уду, прикрываясь водяными стенами, направляет на Хэ Сюаня смерчи и затвердевшую в форме пик воду, призывает со дна водоросли: те, став прочнее цепей, стремятся сковать конечности. У Ши Уду в волосах заколки из белого нефрита, украшенные изящными птицами из лазурита, а в тон к ним — браслеты, подаренные его братом. Этот комплект он носит только в очень хорошем настроении. Как приятно будет его испортить. Хэ Сюань смеётся, чувствуя, как давно остывшая кровь, подгоняемая злостью и голодом, закипает в венах, как демоническая сущность поёт в унисон с просыпающейся Тунлу. Неконтролируемые и необъяснимые желания клокочут прямо под кожей, подгоняя схватить и требуя разорвать ненавистное существо перед ним. Сорвавшись с места, Хэ Сюань нападает столь стремительно, что Ши Уду не успевает ни рассмотреть его движений, ни взмахнуть веером. Лишь широко распахивает серые глаза и удивлённо выдыхает, когда его бьют в живот. Даже не успевает закричать от боли — падает в воду с оглушительным плеском, подымая волны высотой в несколько чжанов, а выжившие гули, подгоняемые яростью пробудившейся Тунлу, тут же начинают плыть к нему, издавая жадные утробные звуки. Потерявшие управление смерчи хаотично бьются друг о друга, сливаясь воедино. Не обращая ни на что внимания, Хэ Сюань трогает сбившиеся о расшитый драгоценными камнями пояс костяшки — это первый раз, когда он прикоснулся к Ши Уду. Удивление и растерянность в его глазах приятны, осознание, что ему больно — восхитительно. Ши Уду, облепленный со всех сторон гулями, взмывает вверх и одним мощным выбросом энергии раскидывает их в стороны, а в следующее мгновение окутанные водой и голубым пламенем демоны лопаются с оглушительным хлопком, разлетаясь на части — Ши Уду никогда не сражается столь агрессивно и резко — на памяти Хэ Сюаня такое происходит впервые.. Теперь на его точёном лице больше нет надменной улыбки, она сменилась на уродливый оскал и напряжённую сосредоточенность. А потом центр озера прямо под ногами Хэ Сюаня превращается в огромную, пропитанную голубым огнём воронку. Она затягивает, обжигает, но Хэ Сюаня лишь едва ведёт из стороны в сторону. Призыв Тунлу в голове звучит всё сильнее, голод дерёт нутро — и он начинает впитывать в себя чужую силу. Жадно глотает каждую её крупицу, позволяет ей раствориться в себе и сам растворяется в сладко-солёном вкусе. Божественной ци Ши Уду приятно лакомиться, она намного вкуснее зловонных гулей. Ши Уду поджимает губы так, что они превращаются в тонкую линию, трогает кольцо на безымянном пальце и начинает обмахиваться веером, практически закрывая лицо. Его плечи расправлены, а спина идеально прямая — он даже не корчится от боли в животе. Едва прикусывает нижнюю губу и на мгновение отводит взгляд в сторону — так всегда бывает, когда он пытается связаться с кем-нибудь по сети духовного общения. Ему не отвечают: на небесах сейчас точно началась паника. Видеть, как на идеальном лице появляются совершенно не свойственные ему растерянность и удивление, очень приятно. Видеть Ши Уду растрёпанным и неаккуратным ещё приятнее: дорогие одежды превратились в мокрые, бесформенные лохмотья, на которых повис ил, пряжка на поясе треснула, украшения в причёске накренились, волосы жуткими сосульками прилипли ко лбу, щекам и плечам. Постепенно бешеный гнев заволакивает бледно-серые глаза и теперь они кажутся почти чёрными, как грозовое небо над их головами. Глядя на это, Хэ Сюаню хочется улыбнуться, но он давно забыл, как это, поэтому лишь выплёвывает: — Мерзость. — И больше не произносит ничего, понимая, что если заговорит, то может сболтнуть лишнего. От поглощённой энергии начинает кружиться голова, а тело становится чересчур лёгким, как после опиумных благовоний. — Демоны, угрожающие людям, уничтожены, озеро очищено. Мне незачем здесь больше находиться. Ши Уду не бог войны, чтобы вступать в прямое противостояние с демонами, он трезво оценивает положение и собственные силы. Хэ Сюань кожей чувствует его гнев и недовольство, в каждом его движении скользит презрение и сдерживаемая бессильная ярость, но он не позволяет им выйти из-под контроля. Какое же унизительное положение — в самый раз для такого, как он. — Водяной самодур бежит, поджав хвост, но он ещё не расплатился за беспорядок, наведённый в моих водах. Ши Уду щурится, смерив Хэ Сюаня надменным взглядом, а потом щёлкает пальцами, приводя облик в порядок и ясно давая понять свои намерения. Напыщенный павлин. — Можешь выслать счёт на небеса, — обмахиваясь веером, словно ничего не произошло, произносит Ши Уду и изящным движением откидывает назад волосы. Разговор окончен. С такими, как он, вообще не имеет смысла разговаривать. Сладко-солёный вкус на языке теперь неприятно вяжет. Слишком мало, хочется ещё. — Нет. Хэ Сюань вновь оказывается перед Ши Уду, молниеносно преодолевая десятки чжан между ними, и тут же перехватывает руку с веером, не позволяя взмахнуть и завершить заклинание. Подушечками пальцев свободной руки он проводит по голубой кромке веера, скользит когтями по вычурным узорам на гарде из светлого дерева, и божественное орудие начинает светиться мягким, золотистым, неприятно обжигая. В потемневших от ярости глазах Хэ Сюань видит себя, видит, как Ши Уду невольно распахивает рот, чувствует жасминовый аромат его тела и слышит, как быстро бьётся сердце. А потом Ши Уду отвешивает ему звонкую пощёчину с такой силой, что шея хрустит, трескается губа, а лицо начинает пылать. — Грязное животное, что ты себе позволяешь! Ты хоть понимаешь, кто перед тобой? — от злости Ши Уду начинает шипеть, словно морской змей, а вода под их ногами бурлить, закипая. Хэ Сюань стирает кровь, сочащуюся из губы, и выкручивает зажатую руку Ши Уду, вынуждая выгнуться, хватает за волосы на затылке, впиваясь когтями в кожу. Ши Уду тут же бьёт его ногой в колено и кулаком в живот, пробивая насквозь. Огромная, сочащаяся чёрной слизью дыра тут же начинает зарастать с чавкающими звуками, и Ши Уду резко отдёргивает руку. На самом дне его глаз мелькают недоумение и страх: далеко не каждый бог войны может похвастаться такой скоростью регенерации — и тут же сменяются недоверием. Ши Уду почти идеально контролирует своё лицо, а потому начинает кривиться и брезгливо стряхивать с рукавов чёрную кровь, всем своим видом выражая отвращение. Верховные боги не должны марать руки и взгляд о таких, как Хэ Сюань. Такие, как Хэ Сюань, лишь пыль и мусор, чьё место на самом дне, но никак не возле бога. Хэ Сюань чувствует его страх. Неоформившийся, неясный, подавляемый, но всё равно такой приятный, сладкий. Верующим в свою неуязвимость богам тяжело осознавать собственную хрупкость: они забыли, каково это — быть смертным. Ши Уду не должен испытывать ничего, кроме страха и боли и очень скоро так оно и будет. — В этом мире только боги позволяют себе творить безнаказанно всё, что им вздумается, — произносит ему в ухо Хэ Сюань, едва касаясь его губами и жадно вдыхая сладкий аромат. — У вас нет ни стыда, ни совести, вы и ваши небеса прогнили до самого основания. — Слишком громкие слова для демона, — презрительно выплёвывает Ши Уду и сам хватает Хэ Сюаня за волосы, стараясь оттянуть его от себя. У Ши Уду тёплые пальцы и очень острые ногти — они тут же раздирают затылок Хэ Сюаня, и это становится последней каплей. Дурманящая сладость и тепло чужого тела, бешено стучащий пульс оглушают, боль, раздражение, ярость и презрение смешиваются, затапливая последние остатки здравомыслия. Демонические инстинкты, усиленные Тунлу, окончательно берут вверх, не оставляя ничего, кроме сильнейшего голода и желания удовлетворить его. Хэ Сюань резким рывком притягивает к себе Ши Уду, так, что они оба чуть не теряют равновесие. Оттягивает волосы, заставляя Ши Уду невольно подставить шею. Проводит языком по кадыку, чувствуя, как тот дёргается, и кусает, впиваясь зубами в нежную кожу. Говорят, кровь богов похожа на нектар — попробовав её хоть раз, ты уже не сможешь отказаться. Кровь Ши Уду совершенно обычная: красная, горячая, тягуче-солёная, ничего общего с нектаром, но внутри тотчас разливается приятное тепло. — Мерзавец, совсем из ума выжил? — Ногти Ши Уду входят Хэ Сюаню в затылок, он тянет с такой силой, что ещё немного — и точно вырвет кусок плоти, а второй рукой с зажатым веером бьёт его по спине и плечам. Божественное орудие прожигает одежду, оставляя на коже идущие пузырями ожоги. Подгоняемый необъяснимым желанием Хэ Сюань не чувствует ни боли, ни запаха палёной плоти. — Замолчи, если хочешь жить. — Он зализывает место укуса, собирая губами алую кровь, прихватывает зубами нежную кожу и тут же целует. Хэ Сюань вжимает в себя напряжённо-одервеневшего Ши Уду, давит ему на поясницу и проталкивает колено между его ног. — Просто закрой свой поганый рот. — Мерзкое, грязное животное, — Ши Уду пытается свести ноги, оттолкнуть, но лишь сильнее вжимается в Хэ Сюаня, почти наваливаясь на него. — Небеса разорвут тебя на части, на твой пепел будут испражняться собаки и свиньи, а ты умрёшь в страшных муках. — Я уже умер в страшных муках, — шепчет ему в губы Хэ Сюань, а после кусает за нижнюю, тут же проводя по ней языком. Их духовная энергия сталкивается, переплетается и обжигает, проникая внутрь и сливаясь. — Ты слишком гордый, чтобы просить у кого-то, кроме своих друзей, помощи, но и они сейчас не отвечают, да? Хэ Сюань стягивает тяжёлое, из дорогой парчи верхнее ханьфу с плеч Ши Уду — оно падает в воду и медленно уходит на дно, — кладёт ладонь ему на середину груди, надавливая когтями. Лицо Ши Уду перекошено от бешенства, но взгляд остаётся всё таким же надменным. Высоко задрав подбородок, Ши Уду кривит в презрительном оскале губы. И кто из них двоих ещё демон. — Тебя это не касается. — Они тянут друг друга за волосы, словно обозлённые торговки с базара. Это почти смешно. — Впервые за долгое время гора Тунлу пробудилась. Все небеса в панике, и никому нет до тебя дела. Ты проиграл, — Хэ Сюань кладёт ему руку на бедро и медленно поглаживает, совершенно не скрывая свои намерения. — Будь ты проклят, отребье. Ши Уду притягивает его к себе и кусает в шею, под самым ухом — его губы такие тёплые, что от прикосновения тут же пробирает дрожь. Он впивается в него зубами с остервенением, стараясь сделать как можно больнее, властно прижимает к себе и давит бедром на пах так резко, что Хэ Сюань не может сдержать тихого рыка. Ши Уду всего лишь бог воды и удачи с мерзким характером и без каких-либо принципов, ему нечего противопоставить Непревзойдённому демону. Ши Уду никогда не был идиотом — и он сделает всё возможное, чтобы выжить, а после воздать сторицей за каждое мгновение своего унижения. Сейчас Хэ Сюань может с полной уверенностью угадать каждую из мыслей, что крутятся в его голове, и от этого осознания внизу живота разливается тягучий жар. Они хаотично трогают друг друга, сталкиваясь руками, царапая и резко разрывая одежды, с остервенением кусают так, что следы от зубов начинают кровить. Они задыхаются от переполняющих их эмоций и сливающейся энергии. Их ненависть осязаема. Бурлящая от гнева вода под их ногами затвердевает, превращаясь в неровную поверхность. Не церемонясь, Хэ Сюань делает подсечку и кидает Ши Уду с такой силой, что под ним тут же расходятся огромные трещины. Но стоит ему только нависнуть над Ши Уду, и тот вновь отвешивает ему звонкую пощёчину. — Дикое животное, у тебя вообще нет никаких манер, — зло шипит Ши Уду и замахивается вновь, но Хэ Сюань перехватывает его руку. Грубо хватает за вторую и заводит их над головой. — Замолчи, я не разрешал тебе говорить! Но Ши Уду, наплевав на него, тут же открывает рот, чтобы продолжить браниться, и Хэ Сюань грубо целует его. Впивается в нежные губы грубым поцелуем, оцарапывая их клыками, резко толкается языком внутрь. Ши Уду в ответ кусает его, сжимая коленями бёдра, так, что трещат кости, и Хэ Сюань уверен: если бы не впивающиеся в грудь когти, то он бы точно откусил ему язык. Ши Уду выгибается, откидывает голову назад, подставляя чувствительную шею, и прижимается к нему пахом, бесстыдно потираясь. Прикрывает глаза и требовательно, громко стонет, облизывая губы. Таким обманчиво-податливым Хэ Сюань видит его впервые. — Словно девка из цветочного дворца, — шепчет Хэ Сюань, покрывая его лицо грубыми поцелуями и вновь кусая в губы. — Заткнись, меня тошнит от тебя, — Ши Уду кусает его в ответ, вновь трётся об него пахом. Они оба дрожат от удовольствия. Несколько слоёв ткани не скрывают ни их возбуждения, ни тепла разгорячённого тела Ши Уду. Хэ Сюань распахивает белые одежды, с удовольствием любуясь идеальным телом с нежной, нефритовой кожей. От взгляда на следы зубов на шее и плечах, а также огромный синяк на животе, который ещё не скоро сойдёт, его пробирает тяжёлое, мрачное удовольствие — всё тело дрожит и начинает гореть. Он гладит синие-фиолетовые пятна на животе, специально надавливая на самые тёмные из них, и Ши Уду вздрагивает от этих прикосновений, пытается выбраться, шипя проклятия на диалекте северных земель. Хэ Сюань задевает напряжённые соски когтями, зажимает и выкручивает их, а потом, не сдержавшись, наклоняется и берёт один из них в рот. Мягко обводит самым кончиком языка, вынуждая Ши Уду тут же требовательно податься вперёд, а после грубо прикусывает зубами и оттягивает. Сладостные стоны тут же сменяются болезненным вскриком и новой порцией ругательств. Ши Уду бьёт его пятками по пояснице и ногам, прожигает затуманенным взглядом и вновь трётся пахом. Нетерпеливый, податливый, готовый раздвинуть ноги перед своей погибелью. Хэ Сюань отпускает его руки — на тонких запястьях уже расцветают синяки от грубого захвата, — быстро развязывает пояс и стягивает с него штаны и туфли, с удовольствием отшвыривая их как можно дальше. Напряжённый член Ши Уду тут же прижимается к животу, пачкая его смазкой, и Хэ Сюань больно шлёпает по красной головке, за что его тут же пытаются ударить пяткой по лицу — он уклоняется, и удар приходится в плечо. Хэ Сюань хватает Ши Уду за щиколотку, задирает ногу как можно выше, обводит языком выпирающую косточку, целует её и тут же кусает. Его ноги очень стройные, красивые, с нежной кожей и совершенно без волос, словно у девушки. Хэ Сюань никогда ранее не мог предположить, что к ним может быть так приятно прикасаться. В серых глазах плещется дикое желание, в них он видит собственное отражение и не узнаёт своё искажённое от возбуждения лицо. — Я сломаю тебе ноги, если ещё раз так сделаешь. — Каждое слово Хэ Сюань сопровождает укусом и медленным поглаживанием. — Ты настолько больной извращенец, что без этого не можешь? — Ши Уду выразительно бросает взгляд ему на пах и вновь облизывается, медленно проводя языком по уже припухшим губам. Хэ Сюань ничего не отвечает, лишь в отместку ещё сильнее задирает ногу Ши Уду и прикусывает кожу на внутренней стороне бедра. Вторую ногу тот кладёт меж разведённых бёдер Хэ Сюаня, давит, скользя ступнёй по напряжённому члену, и склонив голову набок, вопросительно приподнимает одну бровь. Никогда ранее Ши Уду не был настолько красив. Хэ Сюань ненавидит его. — Оближи, — он подносит ладонь к лицу Ши Уду и давит тремя пальцами на губы. Тот несколько мгновений смотрит, словно примеряясь, что лучше: откусить их или же плюнуть Хэ Сюаню в лицо, но потом всё же открывает рот. Медленно обхватывает пальцы губами, втягивает их, посасывая и обильно смачивая, скользя языком и щекоча чувствительное место между ними. Предсказуемо кусает, еле сдерживаясь, чтобы не сжать челюсть с такой силой, чтобы кости хрустнули. — Какой послушный. — Хэ Сюань выдёргивает мокрые пальцы изо рта, обводит ими губы и легонько шлёпает Ши Уду по лицу, размазывая слюну по щеке. — Забавно, что Водяной самодур может быть кротким. — Мерзкая скотина. — Ши Уду вновь давит ступнёй на член с такой силой, что Хэ Сюаня передёргивает от боли, и начинает улыбаться так надменно, словно он бессмертный. Хэ Сюань резко проталкивает в него сразу три пальца и, не щадя, тут же начинает быстро ими двигать. Внутри Ши Уду так горячо, а нежные стенки плотно сжимаются, обхватывая его. — Ублюдок! Выблядок! — стонет Ши Уду, корчась и выкручиваясь, пытаясь уйти от раздирающих прикосновений и соскочить с терзающих его пальцев. — Грязное животное! Хэ Сюань наваливается на него сверху, придавливая к затвердевшей воде и жадно целует, заглушая крики. Он жёстко, совершенно не щадя, толкается внутрь по самые костяшки, разводит пальцы, наспех растягивая. Ши Уду напряжённо зажимается, кусается и пытается вытолкнуть его язык из своего рта, бьёт его по спине и хватается за плечи. Болезненно стонет и мычит, пытаясь уклониться от чужих, настойчивых губ, а потом, буквально через минуту, всё же успокаивается, расслабляется и начинает двигать бёдрами, насаживаясь на пальцы. Он глухо и очень нетерпеливо стонет Хэ Сюаню в рот, пока тот растягивает его, и от этих приглушённых звуков сознание застилает красное марево. Возбуждение становится слишком болезненным: не желая больше ждать, Хэ Сюань развязывает пояс и приспускает штаны, сплёвывает на ладонь и проводит ею вдоль члена, размазывая слюну, пережимает его у основания. — Ты там умер, что… — Ши Уду не успевает договорить и громко вскрикивает, когда Хэ Сюань давит на разработанный вход членом. Он водит по нему головкой, толкается и надавливает, но не проникает внутрь, лишь едва растягивает — Ши Уду изнывает под ним от нетерпения, требовательно стуча по спине. Желание пересиливает презрение и ненависть. Хэ Сюань входит в податливое тело короткими резкими толчками, и не позволяя привыкнуть к распирающим ощущениям, начинает двигаться. Ши Уду впивается ногтями ему в плечи и кричит так громко и сладостно, словно всю жизнь желал именно этого. Ни с одной из своих любовниц он никогда не бывал таким. Хэ Сюань покрывает его шею и грудь смазанными поцелуями и укусами, удобнее перехватывает бёдра, царапая белую кожу, и входит под другим углом. Ши Уду призывно и очень капризно стонет, облизывая искусанные губы, начинает подмахивать и сжимать мышцы каждый раз, когда их бёдра соприкасаются. Он полностью открыт и не стесняется демонстрировать, что получает удовольствие от грубых и властных действий мерзкого демона, которого желает убить. Хэ Сюань грубо входит в него, толкаясь так резко, что их тела начинают постыдно-грязно шлёпаться друг о друга, а перед глазами расползается чернота. Сжимает влажные белые волосы в кулаке, оттягивая их назад и вынуждая подставлять и без того истерзанную шею для новых укусов. Грубо перехватывает руки, тянущиеся к члену, не позволяет прикоснуться к напряжённой плоти, слушая тихий скулёж от неудовлетворенности. На белой коже Ши Уду не остаётся ни единого чистого участка: всё покрыто засосами и синяками, а он сам невероятно горячий. Он, вспотевший и запыхавшийся, мечется и дёргает бёдрами, подаваясь навстречу жестоким толчкам, и хватается за плечи Хэ Сюаня с таким остервенением, словно от этого зависит его жизнь. Они растворяются в безумном, охватывающем их тела огне, сгорая от неконтролируемой, необузданной похоти. Сливаются воедино, утопая в порочных желаниях и деяниях, совершенно теряя рассудок и не желая останавливаться. Хэ Сюань ненавидит Ши Уду больше всего на свете, но он единственный, от кого он не может отвести взгляд. Единственный, кого он желает уничтожить — и жаждет до потери рассудка.