Нет

      Под ним непривычно чистые, выглаженные простыни и мягкая подушка. От белья пахло сладостью цветущей вишни. Шэнь Цинцю прищурился, скривился от колющей боли в глазах: дневной свет — давно его не видел и, если честно, не планировал увидеть так скоро.       Он в одной из комнат дворца Призрачного Цветка. Осталось только узнать, что он тут делал. Напротив него, в широком кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, устроился Ло Бинхэ. Подперев голову рукой, он пристально смотрел, довольно прищурившись, как греющаяся на солнце ящерица. Он встретился взглядом с Шэнь Цинцю, и его губы искривились в дешевое подобие ласковой улыбки, такой фальшивой, что даже у шлюхи из самого дерьмового борделя получилось бы натуральней, если бы ей заплатили два юаня.       Новая игра, новое развлечение, может быть, он научился делать сны ещё более реалистичными, чем раньше, и теперь решил похвастаться, чтобы потешить свое ущемленное самолюбие вечно обиженного ребенка.       — Вы долго спали, учитель, и я успел заскучать, — чрезмерно довольно протянул он, — выспались?       Шэнь Цинцю вскинул бровь, ещё раз огляделся — слишком реалистично для сна, но для очередного кошмара — самое то.       — И что я тут делаю? — в горле пересохло, голос хрипел.       — Я подумал…       — Тебе не стоило этого делать, у тебя это всегда плохо получалось, — перебил Шэнь Цинцю.       — Не выспались, значит, — разочарованно выдохнул Ло Бинхэ и подвел итог: — И у вас снова плохое настроение.       Получилось так, будто бы он и вправду расстроен; так много сожаления в голосе, будто он действительно умел сожалеть. Ха.       В следующую секунду что-то ударило Шэнь Цинцю по лицу. На колени упал его веер, который он считал давно потерянным навечно. Было почти не больно, но щека все равно горела от вспыхнувшего ощущения ничтожности — за несколько лет в темнице он ослаб, реакции замедлились, а возвращенные руки и ноги едва повиновались ему, словно были пришиты грубыми швами. Он стал уязвим и постоянно чувствовал — хотя бы предпочел больше никогда ничего не чувствовать — горчившее на языке бессилие.       Он делил свою жизнь на три части, — до становления лордом горного пика, во время правления, после заключения в темницу — и каждую из них проживал исключительно на ненависти. Ему всегда было кого ненавидеть — они будто бы сами тянулись к нему, находили его, возвращались, словно на его коже отпечаталось вечным клеймом «вы можете получить дозу ненависти совсем бесплатно, подходите по одному», и послушно выстраивались в очередь.       Он ненавидел Ло Бинхэ всегда, но после заключения в темницу для этого стало на несколько тысяч поводов больше.       — Вы должны сказать мне спасибо.       — Сдохни.       Ло Бинхэ разочарованно покачал головой, улыбнулся.       — Я знаю, что в вас, учитель, много любви, которую вы можете мне подарить, я видел, я знаю, — ласково проговорил он, — нам просто нужно постараться наладить отношения. Относиться к друг другу так же.       Опять.       Шэнь Цинцю закатил глаза — все же Ло Бинхэ решился воплотить в жизнь больную идею.       За последние три недели он окончательно сошел с ума, хотя Шэнь Цинцю и сомневался, что там было с чего сходить — в его голове уже давно царила сплошная пустота. Каждый день, приходя в темницу, он рассказывал, что видел учителя, который — кто бы мог поверить, — любит его. Шэнь Цинцю решил, что скорее всего энергия Синьмо окончательно заразила его своим сумасшествием и поглотила остатки здравого смысла, а на кульминации этого безумия Ло Бинхэ придумал себе прекрасный мир, в котором — ожидаемо — ему не нашлось места.       — Что? — с отвращением переспросил Шэнь Цинцю.       — Вы все слышали, — раздраженно процедил Ло Бинхэ.       И Шэнь Цинцю с ужасом понял — он верил, что такое может случиться. Ещё хуже — он пытался быть хорошим, он действительно пытался — они в одном помещении уже десять минут, а Шэнь Цинцю еще не блюет кровью и не катается по полу от боли.       Ком желчи застрял в горле, и Шэнь Цинцю начало подташнивать от происходящего, куда сильней, чем обычно. Как только он выберется отсюда, то узнает, кто толкнул Ло Бинхэ на подобную идею и сломает ему шею, а потом, если все же тот другой мир существует, и там есть тот, кто зовет себя Шэнь Цинцю, он бросит его в камеру к Ло Бинхэ. А через пару десятков лет убьет выродка, а следом и того, кто помог ему поверить, что это чудовище кто-то может полюбить.       — Что дальше? — брезгливо выплюнул Шэнь Цинцю, — мы будем ходить на свидания? Будем спать в одной постели? Что?       Жилки в глазах Ло Бинхэ покраснели от злости — его терпение тоже заканчивалось. Он говорил отрывисто, четко, слова резали слух, как звон металлических монет о каменный пол.       — Теперь мы будем делать то, что хотим, чтобы сделали с нами, и слушать пожелания друг друга. И если понадобится, то да, мы будем делать все, чтобы у нас стали прекрасные отношения. Мы ведь хотим этого, учитель?       — Нет.       — Начнем сегодня, — приказал Ло Бинхэ, словно ничего не слыша.       Ему суждено было родиться глухим, слепым и, желательно, мертвым.       — Я желаю, чтобы ты сгорел заживо.       В черном-черном пламени, которое не оставит от него ни следа: ни костей, ни пепла.       Ло Бинхэ ухмыльнулся, так довольно, гордо, словно его только что похвалили.       — А я вот не хочу, чтобы учитель покинул меня, — приторно нежно произнес он, и вальяжно поднявшись, протянул руку Шэнь Цинцю, но тот вздрогнул, рефлекторно вжавшись в постель.       Больше Ло Бинхэ Шэнь Цинцю ненавидел осевший под кожей животный страх, въевшийся в кости и поселившийся в самом сердце, и тот необузданный, выдрессированный тысячью пыток ужас, который накрывал его с головой ледяной толщей воды и заставлял задыхаться каждый раз, когда Ло Бинхэ подходил к нему. Его пальцы, которыми он выколол ему правый глаз, его ладонь, которой он сворачивал ему шею, его взгляд, которым он смотрел на его истекающее кровью тело под собой.       — Этот учитель хочет, чтобы этот ученик вышел, — резко произнес Шэнь Цинцю, запахивая подол ханьфу. — Ты должен слушаться, мы ведь теперь должны уважать друг друга.       В панике он схватился за ничтожную попытку отсрочить неминуемое, и понимал, что допустил самую глупую ошибку — он только что согласился участвовать в этой безумной затее.       Глаза Ло Бинхэ загорелись, вспыхнули, словно кто-то зажег изнутри огонь.       — Учитель не хочет вернуться в темницу?       — А этот ученик не хочет вернуться обратно в Бездну?       — Нет, я там уже был, — Ло Бинхэ вновь протянул руку, — этот ученик хочет помочь учителю одеться.       — Не трогай меня, — прошипел Шэнь Цинцю, подскакивая из постели, — проваливай отсюда, уйди, выйди!       Ло Бинхэ шагнул к нему, и они оказались лицом к лицу. Шэнь Цинцю давно не видел его вот так, последние пару лет ему приходилось смотреть на него снизу вверх — его место всегда было где-то на полу, под ногами, между ними.       — Вы не хотите, чтобы я трогал вас?       Он достиг высшей точки своего безумия, если действительно спрашивал давно известную истину.       — Ты причиняешь только боль, — процедил Шэнь Цинцю, — меня тошнит от тебя, не приближайся.       Ухмылка у Ло Бинхэ еще хуже улыбки — хищная, словно у чудовища при виде истекающей кровью жертвы.       — Учитель, вы всю жизнь ранили меня своими словами, а я мстил вам, причиняя боль вашему телу, разве это не честно?       Честно? Разве он знал значение этого слова? Разве Шэнь Цинцю хоть раз хотел быть честным? Разве он хотел, чтобы Ло Бинхэ был честным? Нет, не хотел. Он хотел, чтобы Ло Бинхэ был мертвым.       Под нахлынувшей едкой обидой Шэнь Цинцю забыл, кто он, что он, где он, кто перед ним. Ладонь разрезала воздух со свистом, и он ударил Ло Бинхэ по щеке, и, хотя руки у него были слабые, пощечина вышла оглушающе звонкой. Это был лучший звук, который он слышал за последние несколько лет, даже лучше предсмертного крика Цю Цзяньло.       Губы Ло Бинхэ дрогнули — не улыбка, не ухмылка, что-то хуже, какой-то зловещий оскал.       — Я же говорил вам, что теперь мы будем делать то, что хотим, чтобы сделали с нами.       В следующую секунду он схватил Шэнь Цинцю за затылок и одним мощным рывком впечатал лицом в пол.       Как же давно этого не было. Наверное, дней пять, может, шесть — в темнице нет окон и определять время было немного сложно, немного невозможно. От боли у Шэнь Цинцю потемнело перед глазами и зазвенело в ушах. К боли можно было привыкнуть, а к её последствиям — нет.       Ло Бинхэ вышел за дверь, коротко бросив, что ждет его.       Всегда оживленные коридоры дворца Призрачного Цветка были пусты, холодны и навевали воспоминания, от которых Шэнь Цинцю предпочел бы избавиться. В обеденном зале для них уже был накрыт стол, и они сели друг напротив друга. Во взгляде Ло Бинхэ Шэнь Цинцю видел лишь непроглядную темноту, словно вместо глаз у него в черепе зияло два провала. На его щеке все еще горел след от пощечины.       Помимо них здесь были и другие демоны, но все молчали, даже истеричная сука в красных тряпках не раскрывала рта, только сверлила его преисполненным злобой взглядом.       Шэнь Цинцю было трудно держать палочки — пальцы казались чужими, будто бы отрезанными у какой-то деревянной куклы. Разбитый нос и потрескавшиеся губы кровоточили, и кровь мелкими каплями монотонно падала в чашу с лапшой. Вода помутнела, покраснела, вкус стал тошнотворно-соленым.       — Учителю нравится завтрак? — тон у Ло Бинхэ излишне вежливый, улыбка — слишком самодовольная.       И тут Шэнь Цинцю понял — Ло Бинхэ его приготовил сам. Презрительно усмехнувшись, он прищурился — нужно доказать ему, что эти убогие попытки наладить отношения только тратят время. Сдержаться было трудно, особенно, когда он никогда не пытался это сделать.       — Он омерзительный, — с небывалым наслаждением произнес он, — в следующий раз прикажи, чтобы лучше приготовили этого криворукого повара. Хоть на это он бы точно пригодился. Эти помои невозможно есть. А, точно, — посмотрел в глаза, — если я должен поступать с тобой так же, как и ты со мной, то я кое-что тебе не вернул.       Взмахом руки Шэнь Цинцю отправил палочки в лицо Ло Бинхэ. Одна попала в бровь, вторая — в подбородок. Жаль, что они не воткнулись в глаза.       — Что же, — выдохнул Ло Бинхэ, сбрасывая рукой со стола все чашки, — у меня в запасе есть время, чтобы научиться. Надеюсь, у учителя проснется аппетит, ведь ему придется много что пробовать.

***

      Его темница стала значительно больше — в ней появилось несколько этажей, множество комнат, куда ему было позволено ходить, но совсем не хотелось. Все же Дворец Призрачного Цветка никогда ему не нравился. Шэнь Цинцю проводил дни и ночи за медитацией, пытался восстановить ци, разрабатывал руки и ноги. Но результата не было ни через день, ни через два, ни через неделю. На пороге стоял Ло Бинхэ, как всегда, улыбаясь.       — Я пришел сопроводить учителя на прогулку, — сообщил он так, что сразу стало ясно — если он откажется, то его вытащат силой. — Вы совсем не выходите на свежий воздух, вам нужно проветриться.       Они вновь шли рядом, но Шэнь Цинцю держался от него как можно дальше, чтобы не соприкоснуться плечами.       Каждый раз, когда он проходил по коридору, перед его глазами вспыхивали образы, настолько живые, что тошнота подкатила к горлу — вот здесь Ло Бинхэ тащил прямо по каменному полу. Праздничный зал — тут Ло Бинхэ сажал его возле трона, где клал ему на спину ноги, когда наблюдал какое-то представление и, в момент, когда нужно было смеяться, бил Шэнь Цинцю пяткой по голове, но тот лишь выплевывал кровь и проклятия. И так можно было предаваться воспоминаниям часами, только ему совсем не хотелось.       Главные двери перед ними раскрыла пара демонов.       — Я хочу вам кое-что показать, — Ло Бинхэ ласково улыбнулся, — пойдемте.       В лицо Шэнь Цинцю ударил теплый ветер, но его пробрала крупная дрожь — он понял, что ему напомнило происходящие. Тот день, когда Ло Бинхэ вернул ему ноги и руки. Точнее — утро следующего дня.       Это произошло на какой-то из месяцев заключения. После времени в темнице тело Шэнь Цинцю исхудало так сильно, что железные кандалы почти начали спадать. Он словно жертва огромного паука, который каждый день по чуть-чуть высасывал из него внутренности.       Ло Бинхэ так долго пытался сломить образ непорочного гордого учителя, что тратил на это все свое время. Но даже в потрепанных одеждах, с запекшейся кровью в волосах, он все равно смог оставаться тем Шэнь Цинцю, который всегда смотрел на Ло Бинхэ как на мусор, взглядом, полным надменного отвращения. Ничего не смогло вытравить из него омерзение, поселившееся в сердце при первом знакомстве.       — Учитель, вы выглядите плохо, — в очередной раз констатировал тогда Ло Бинхэ, — разве подобает встречать своего любимого ученика в подобном виде? — Дотронувшись до щеки когтем, он соскоблил засохшую кровь и попробовал её на вкус. — Как вы могли позволить себе такое?       В некоторые дни Шэнь Цинцю был полон усталого безразличия и не отвечал на любые слова Ло Бинхэ, делая вид, что тот говорит с пустотой.       — Поздоровайтесь со своим учеником.       А иногда — отвечал.       — Выродок, — выплюнул Шэнь Цинцю, — демоническое отродье.       Пересохшее горло запершило, и он закашлялся.       — Тише-тише, учитель, этот ученик вас прекрасно слышит, — Ло Бинхэ звонко хлопнул его по щеке, и его голову мотнуло в сторону, — разве пристало вам так ругаться? Ладно, сегодня этот ученик хочет прогуляться с учителем, — он усмехнулся, — вы позволите выгулять вас?       — Что тебе от меня надо? — Шэнь Цинцю едва мог расслышать свой голос — будто бы шелест сухой травы под легким ветром.       Какое-то время он — он тогда был еще слишком самонадеян, — задавал этот один-единственный вопрос, но никогда не получал ответа, только смешки и больше ничего.       Ло Бинхэ ослабил цепи, и Шэнь Цинцю свалился на колени. Он боялся смотреть на себя, потому что ощущал свое тело хрупким, будто бы коснешься — и все кости потрескаются. Ноги едва повиновались — до отвращения слабые, до ужаса худые, он то и дело спотыкался, не успевая за быстрым шагом, когда Ло Бинхэ тянул цепи, прикованные к кандалам на руках. В конце концов он позорно упал, но Ло Бинхэ не собирался ждать и остаток пути волок его по полу.       — Вы всегда брезговали ходить со мной рядом, — не оборачиваясь, произнес он, — но теперь мечтаете пойти рядом, а не тащиться позади.       Шэнь Цинцю ощущал спиной каждый выступ, каждый неровный срез камня, который оставлял на его коже болезненные порезы. В голове вертелись сплошные проклятия. Впрочем, как и всегда.       Ло Бинхэ швырнул его через порог, как половую тряпку, как безвольную куклу, и навис над ним с возбужденной улыбкой. Схватив Шэнь Цинцю за щеки, он сдавил его челюсть, заставил открыть рот и плюнул. Демоническая кровь обожгла губы и язык. Ло Бинхэ зажал ему нос, и у Шэнь Цинцю не было выбора — если не сглотнул бы, то задохнулся.       — Вы ненавидели меня лишь за то, что в моих венах течет кровь демона, но как вы ощущаете себя сейчас, когда она в вас? — Ло Бинхэ довольно похлопал его по щеке и равнодушно добавил: — Вставайте, учитель, я хочу вам кое-что показать.       — Заплати шлюхам и, может быть, одна из них согласиться пойти с таким ублюдком, — прохрипел Шэнь Цинцю.       Взгляд Ло Бинхэ изменился, заострился. О, ему попало по больному: он же вечно ущемленный ребенок, которого — как они могли! — обижали все, кто хотел.       — Значит вы считаете, что вы лучше шлюхи?       Он поставил ногу ему на плечо, но Шэнь Цинцю уперся ладонями в землю, давая ему отпор из последних сил. Напряженные руки задрожали, согнулись в локтях, а через бледную кожу проступали вздутые вены, казавшиеся болезненно черными. Он проиграл еще до того, как все началось. Противостояние было бессмысленным и бесполезным, но он всегда держался до конца. Тогда. Тогда еще он всегда держался до конца.       Шэнь Цинцю упал без единого звука, и Ло Бинхэ наступил на его голову, вдавливая его лицом в траву, а потом сдернул с него болтающиеся лохмотья.       Раздавшийся за спиной смешок обжег хуже пощечины, хуже удара кнута.       — Что ты делаешь?! — Шэнь Цинцю сорвался на крик.       — Хочу проверить, лучше вы шлюхи или нет, — спокойно сообщил Ло Бинхэ.       Ладони, которыми он так часто сжимал Шэнь Цинцю горло, теперь гладили его по бёдрам, трогали между ног, словно оценивая, как грудь у девок в борделе, выбирая самую упругую. У Шэнь Цинцю перехватило дыхание, что-то внутри сжалось, словно ему ударили в самое больное место.       — Нет, — только смог выговорить он, — не смей, не это.       Его накрыло слепящей волной боли, и он закричал так, что подавился слюной. Его раздирало изнутри, вдавливало в землю, и колени расползались в стороны.       Шэнь Цинцю отчетливо помнил тот момент — перед глазами высушенная трава, во рту полно крови — своей и чужой, и боль, боль, боль. Ло Бинхэ держал его одной рукой за волосы и трахал грубыми, быстрыми толчками, второй ладонью резко похлопывая по бедрам, как хозяин бьет взбунтовавшуюся лошадь.       Время тогда остановилось — или он просто отключился, или он заставил себя забыть те минуты, когда в нем не было ничего, кроме боли. Ну, почти ничего, кроме неё и Ло Бинхэ, который будто бы отрывался на нем, как сорокалетний девственник.       — Вы так долго хотели услышать ответ на этот вопрос, что этот ученик решил дать его вам, — самодовольный голос Ло Бинхэ пробивался через шум в ушах. Он наконец-то замер. — Я хочу, чтобы вы извинились.       — Что? — выплюнул Шэнь Цинцю вместе с кровью.       Его тело невыносимо горело, изнутри, снаружи, каждый цинь. Его испачкали, и эту грязь ему никогда не смыть.       — Я хочу, чтобы этот учитель извинился перед мной, — четко произнес Ло Бинхэ, словно отрезая острыми ножницами тонкую нить.       Ладони легли на израненную спину, царапая когтями свежие раны.       — Прости, — прохрипел Шэнь Цинцю, — прости.       Будь ты проклят.       Ло Бинхэ потрепал его по волосам, так по-доброму, словно утешил или похвалил.       — Ты хотел, чтобы я извинился, что тебе еще нужно? Недостаточно искренне? Слишком тихо? Этот учитель приносит свои извинения.       Будь ты проклят. проклят, проклят, проклят.       — Вы почти справились, учитель, — он ощущал, как Ло Бинхэ улыбался, — теперь осталось лишь спросить, простит ли этот ученик вас.       — Этот ученик простит своего учителя?       Горячее дыхание обожгло ухо; Ло Бинхэ наклонился и прошептал, и Шэнь Цинцю впервые услышал в его голосе настоящее счастье.       — Нет.       В тот день Шэнь Цинцю так и не узнал, что тот хотел ему показать.       Он очнулся от воспоминаний, только когда споткнулся на ровном месте и посмотрел под ноги. Он отчетливо увидел несуществующие кровавые борозды от своих пальцев, которыми впивался в землю при каждом толчке, при каждом хозяйском хлопке по бедрам.       — Вы побледнели, учитель, — нахмурился Ло Бинхэ, — что с вами?       Шэнь Цинцю ничего не ответил.       Впереди сверкала в солнечных лучах зеркальная гладь озера, и они вышли на невысокий обрыв высотой в один чжан.       — Здесь красиво, — произнес Ло Бинхэ и с ласковой улыбкой предложил: — Учитель может сделать сейчас то, что пожелает,       И Шэнь Цинцю без раздумий со всей силы толкнул его в грудь ладонью, представил, как Ло Бинхэ падал в Бездну, прямо в неё, прямо в зовущую его темноту, которая хотела заключить его в свои объятия и не выпускать вечно. Он никогда не знал, что такое быть счастливым, но сейчас ему показалось, что узнал.       — Раз учитель сделал то, что хотел, то теперь моя очередь, — Ло Бинхэ стоял по пояс в воде. — Я хочу, чтобы учитель спустился ко мне, и я его поцеловал.       — Нет.       — Да.       Шэнь Цинцю хотел отступить, и бежать, бежать, бежать, но от боли у него подогнулись колени — внутри взбесилась демоническая кровь. Она бурлила, кипела и жалила остриями тысячи раскаленных мечей, заставляя его кричать, как сумасшедшего, и царапать свою кожу, желая добраться до вен и вырвать их. Он катался по траве, хватаясь за голову, и, в конце концов, упал в озеро и не попытался плыть, но его выдернули и поставили на ноги.       Они снова стояли напротив друг друга, Ло Бинхэ смотрел ему в глаза и ждал, Шэнь Цинцю опять попытался отшатнуться. К горлу подкатила тошнота — во рту был вкус затхлой воды, которой он успел наглотаться. Он ненавидел ее.       В тот самый раз, после того, как Ло Бинхэ закончил измываться над ним, он скинул его едва живое тело в это самое озеро, со словами «учитель, вам необходимо помыться». Шэнь Цинцю пытался выбраться на берег, но каждый раз получал мощный удар ногой в лицо. Он не знал, как потом оказался в темнице. Последнее, что он помнил — Ло Бинхэ наступил ему на голову, и он оказался вжат носом в дно, а в рот и ноздри забился тухлый ил.       Ло Бинхэ скользил горячим языком по его губам, пытаясь получить свой долгожданный поцелуй, но Шэнь Цинцю согнулся пополам в болезненном спазме — желудок связало в тугой узел. Его вывернуло наизнанку; его тошнило водой и желчью. В своем отражении он увидел человека — бледного, потрепанного, сгорбившегося, — который хотел тут умереть, но ему не разрешили. Он должен был тут умереть.       Вслепую отбиваясь руками от Ло Бинхэ, который попытался его удержать, он бросился к берегу, но не успел добраться — мокрые ханьфу забивались между ног, и он упал, не дойдя какой-то половины чжана до суши. В лицо снова ударила цветущая вода с поднимающимися со дня сгустками ила. От холода мышцы онемели, и каждый раз пытаясь встать, он вновь падал.       Ло Бинхэ больше не пытался ему помочь, только смотрел, как он барахтался в грязи, и через какое-то время бросил лишь:       — Попытаемся завтра.       И — ушел.

***

      Впервые за долгое время Шэнь Цинцю сел за гуцинь, но не почувствовал совершенно ничего. Всегда онемевшие пальцы не слушались, струны дребезжали, словно заходясь в истерике, инструмент, предназначенный, чтобы издавать пленящей красоты музыку, плакал от издевательства. Фальшивый звук корежил чуткий, обостренный постоянной тишиной слух, и в пустынном зале казался по-особенному мерзким.        Шэнь Цинцю хлопнул по струнам, пара треснула, ошпарив пальцы болью. Кровь потекла на белое дерево, но он лишь смотрел, как гуцинь медленно окрашивается красными узорами. Все было бесполезно. Они с ним так похожи — они были созданы для чего-то лучшего, чем быть взаперти и ждать, когда какой-то полоумный придурок придет поиграть с ними.       Его жизнь могла бы быть лучше.       Двери зала отворились, и Ло Бинхэ лениво огляделся, улыбнулся. Сев напротив, он недовольно посмотрел на руки и, взяв Шэнь Цинцю за ладонь, поднес к её лицу.       Шэнь Цинцю парализовало — стальной прут страха обвил позвоночник, сковал каждую мышцу в теле. Кожа покрылась холодным потом. Он хотел закричать, но не смог раскрыть рта — челюсть свело, — и молча наблюдал, как Ло Бинхэ коснулся языком пульсирующих краев ранки на пальце и старательно слизывал выступающие капли крови.       Чудовище.       — Будьте осторожней, учитель.       — Зачем ты пришел? — на выдохе произнес Шэнь Цинцю.       — Раз учитель не проявляет инициативы, то я решил сделать все сам, — голос у Ло Бинхэ пронзительно ласковый. — Я составил план, что нам нужно делать дальше…       Он говорил, говорил, говорил — они пойдут туда, на ужин будет то, наденут это. Его планов слишком много, для того, чтобы их выполнить не хватит ни дня, ни трех, ни десяти лет, ни даже вечности. Но он все продолжал и продолжал. На нижней губе осталась капля крови, и Шэнь Цинцю смотрел на неё, только на неё.       Его жизнь должна была быть лучше.       Если бы он мог вернуться в прошлое, то первое, что бы он сделал — нашел бы ту тупую тварь, которая раздвинула свои ноги перед демоном, и перерезал ей горло до того, как она решила, что хорошо бы было произвести на свет чудовище — их же явно не хватало в этом мире!       Если бы можно было начать ещё раньше, то он не стал бы тратить так много времени впустую и задушил Цю Цзяньло еще в детстве, чтобы ему не пришлось снова и снова каждой ночью из года в год ждать, когда человек, которому он доверился настолько, что хотел быть им спасенным, придет за ним; чтобы ему не пришлось снова и снова каждой ночью из года в год ощущать, как его душа разбивается на маленькие части в удушающем одиночестве. Он кстати, так и не смог её собрать — он больше не хотел быть спасенным, а Юэ Цинъюань с нелепыми попытками извиниться мог лишь выискивать её частицы размером с песок из целой пустыни прошлых обид.       Может быть, если бы у них было больше времени, у него бы получилось — он ведь пытался, так пытался.       И снова, в момент, когда Шэнь Цинцю пожелал, чтобы его спасли — хоть кто нибудь! — спасать его уже было некому.       — Ты же понимаешь, что я не он? — резко произнес он, прервав болтовню Ло Бинхэ.       — Да.       — И я никогда не стану таким, как он.       — Вы просто плохо пытаетесь, учитель.       Шэнь Цинцю прикрыл глаза, чтобы только не видеть его — зачем он вернул ему глаз, и почему не забрал сразу два?       — Я не хочу пытаться.       — Я же говорю, вы плохо пытаетесь, учитель.       Ло Бинхэ безумен. Он полон безумия до предела, до самых краев, в нем, кроме него, ничего не осталось; внутри него зияющая черная пустота. Он снова заговорил о будущем — о завтра, послезавтра и послепослезавтра; он говорил об их будущем и — совсем ничего об искалеченном прошлом.       Шэнь Цинцю понял, что устал. Устал до смерти. Устал до такой степени, что больше не хотел открывать глаза. Он думал, что хотел убить Ло Бинхэ больше всего на свете, но теперь понял — больше всего он хотел умереть. Ло Бинхэ прижал его онемевшую ладонь к своей щеке, и он испытал облегчение, что ничего не почувствовал. Было бы так всегда.       — Если учителю не нравится, то он может предложить свой вариант, — снисходительный тон, самодовольные слова, — я вас выслушаю.       Шэнь Цинцю набрал воздуха в легкие, словно собираясь с мужеством перед прыжком с высокой горы. Хотя, если бы сейчас выдался такой шанс, он бы бросился, не тратя время на подобные мелочи.       — Я, — выдох, — хочу вернуться в темницу.       Усмешку Ло Бинхэ он не увидел и не хотел видеть, но ощутил её морозом по коже.       В тишине, слово сказанное легко и быстро, прозвучало отчетливо, остро, как точно брошенный нож в сердце:       — Нет.