Женщина в белом

Первым не выдержал Лань Цзиньи. — Ты уверен, что это здесь? — Староста сказал: у залива на восточном берегу, — ворчливо отозвался Цзинь Лин. — Значит, ни в чем ты не уверен. Близится час тигра [1], а мы так ничего и не нашли. Да раньше солнце встанет, чем мы дойдем до нужных развалин! Цзинь Лин, и до того отвечавший сквозь зубы, вспыхнул как сухой тростник: — Заткнись! Не нравится, можешь вернуться! И вообще, от тебя, дурня, помощи на один сы [2], не больше! Не мешай! — Это ты водишь нас кругами! — Хочешь, так веди сам! — Нет уж, ты первым вызвался! Все твердил: я знаю эти места, это территории моего ордена! Знает он, как же! Лань Сычжуй обреченно вздохнул. Столкновения Цзинь Лина и Лань Цзинъи становились все ожесточеннее. Конечно, эти двое и раньше не то чтобы жили душа в душу, но в последнее время грызлись, как голодные собаки за кость. Очередная склока могла возникнуть на ровном месте. То Цзинь Лину не понравится какая-нибудь фраза Лань Цзинъи, то Лань Цзинъи высмеет Цзинь Лина. Вмешиваться было бесполезно: оба его игнорировали, продолжая самозабвенно ругаться. А тут они и правда уже полночи бродили в потемках, ориентируясь только на смутные воспоминания старосты деревни, и лучше повода для ссоры было не найти. День назад Лань Сычжуй и Лань Цзинъи возвращались из Цинхэ и решили по пути заглянуть в Башню Кои, раз уж все равно держали путь через территории ордена Ланьлин Цзинь — Цзинь Лина оба не видели уже несколько месяцев. Вот только встретить его не удалось. Предложение заночевать приняли с благодарностью, но решили: если и поутру не застанут Цзинь Лина, отправятся дальше. Цзинь Лин появился в их покоях с первыми солнечными лучами. Грохнул дверью так, что Лань Цзинъи свалился с кровати и подорвался, схватившись за меч, а проморгавшись — напустился с едкой бранью. Цзинь Лин ответил. Как будто даже с удовольствием. Еще вяло соображающий Лань Сычжуй сонно прислушивался к их спору, разгоравшемуся все ярче, но прежде, чем эти двое успели схватиться за мечи, вмешался и закончил перепалку. Цзинь Лин выглядел уставшим. Лицо его похудело и осунулось, под глазами залегли тени, уголки губ то и дело расстроенно опускались книзу. Заявился он к ним в пыльных и мятых одеждах — явно только с дороги. Усевшись за стол и ожидая чая, Лань Сычжуй исподтишка, но пристально наблюдал за ним. Цзинь Лин не то чтобы клевал носом, но временами заметно выпадал из беседы: взгляд становился раздраженным и бессмысленным, он подпирал подбородок кулаком и надолго замолкал. Осторожные прикосновения к предплечью и мягкий оклик вырывали его из этой прострации через раз, а вот Лань Цзинъи действовал безотказно: стоило ему открыть рот, и Цзинь Лин словно на один только голос откликался. Глаза загорались азартом, плечи расправлялись, и он оживал. (Лань Цзинъи однажды сказал, что он для Цзинь Лина — лучше любого перца, хотя и признался, что понятия не имеет, почему.) Совместными усилиями за разговором и жасминовым чаем Цзинь Лина они усыпили незаметно для него самого. Переглянулись, перетащили его на кровать и занялись своими делами: Лань Цзинъи валял дурака, Лань Сычжуй практиковался в игре на гуцине. Проспал Цзинь Лин до полудня. Вскочил дезориентированный и еще более растрепанный. Его вид тут же не преминул прокомментировать Лань Цзинъи: не приличествует главе ордена ходить неряхой! За что тут же получил локтем по ребрам от Лань Сычжуя, да поздно: Цзинь Лин уже смущенно вспыхнул и унесся в свои покои. Через некоторое время к ним постучался слуга и пригласил на обед. Цзинь Лин предложил отправиться на охоту, и у Лань Сычжуя сложилось впечатление, что тот хотел хоть на время вырваться от несметного количества дел, коими его завалило с головой. И хотя о своих проблемах Цзинь Лин рассказывал скупо, не заметить его трудностей мог только слепец. Отправились сразу. Толком никого не выслеживали, слонялись по округе, обсуждая новости и делясь историями похождений, а к ночи набрели на небольшую деревню. Там и решили отдохнуть до утра, да не тут-то было. Местные налетели растревоженным роем, опознав в них заклинателей, подняли старосту из постели, подняв на уши всю округу. Староста, разглядев клановый узор, повалился в ноги, слезно умоляя спасти деревню от постигшей их напасти: за короткое время погибло пятеро детей. Каждое полнолуние они исчезали из своих постелей, не спасали ни закрытые на засов двери, ни заколоченные окна. Лань Сычжуй принялся расспрашивать, точно ли замешан злой дух и откуда такая уверенность. Староста заюлил, но хмурое выражение лица Цзинь Лина и белоснежный пион сделали свое дело — заговорил. Лет пятнадцать назад в их краях поселился приезжий купец по имени Чан Ливэй. Отстроил поместье на берегу залива, начал торговать всем, что приносило море: рыбой, крабами, жемчугом. Дело спорилось, ничего не пропадало зря, даже водоросли сподобился варить в какие-то мази и продавать в качестве целительных припарок. Богател не по дням, а по часам, наладил торговые пути землей и морем. Поместье росло, ширилось, медь и железо в хранилищах сменило серебро и злато. В народе его быстро прозвали “толстосум Чан”. Чан Ливэй процветал, в то время как деревня медленно хирела. Местные роптали, сначала просили, потом умоляли, в конце концов взялись за вилы. Чан Ливэй нанял людей: одних для охраны собственного дома, других — для устрашения разошедшейся черни. Последние нахлынули в деревню, поколотили мужчин, побили лавки. На том вопрос решился. А обида осталась. Однажды кто-то с кулаками побольше прослышал о богатом местечке да наведался в гости. Не пощадили бандиты ни самого Чан Ливэя, ни жену его, ни их детей. Даже немногочисленных слуг перебили. Разграбили дом и подожгли. На зарево пожара ломанулись деревенские: уж как не любили, но бросить в беде — бесчеловечно. Не успели только. Вот какую историю поведал им староста. Слушатели, ютившиеся во время этого печального повествования за соседними столами, изредка отпускали угрюмые проклятия и возносили тихие молитвы. И дружно прятали глаза. Лань Цзинъи подтолкнул Лань Сычжуя плечом: заметил? Тот кивнул. А потом все присутствовавшие наперебой принялись рассказывать о проблеме. Три месяца назад пропала десятилетняя девочка. Искали всей деревней двое суток. Не нашли. А через несколько дней рыбаки заметили в воде тело, выловили — горе семьи было безутешно. Хоть и сомневаясь, но пожали плечами: отправилась купаться, ногу свело или течением подхватило. Многие возражали: девочка была той еще заводилой, плавала как рыба, за ракушками только так ныряла, от моря и в шторм оторвать ее мог лишь грозный окрик отца. Через месяц история повторилась, после чего слухи замять уже не удалось: плавать в деревне и правда умели все от мала до велика, а прошлая трагедия еще была свежа в памяти. Утопший опять пропал в ночь на полнолуние. И не пьяница, не гуляка какой, не рыбак, решивший пораньше отправиться в море — четырехлетний ребенок. С тех пор что только не предпринимали. Запирали ставни и двери. Настрого запретили всем покидать дома до восхода солнца. Патрулировали улицы. Казалось, что помогло. На третий месяц история вновь повторилась. В этот раз пропали двое: брат и сестра. Кто побогаче, кому было куда пойти, те покинули деревню. Оставшиеся уже и к странствующим заклинателям обращались, уверившись, что бедокурит злобный дух: кому платили за изгнание, кому — за ворох амулетов. Одного даже уговорили задержаться на две недели, сманив дармовой едой и оплатой (за изгнание обещали отсыпать серебра с каждого дома в деревне). Не помогло: ребенок вновь пропал, а заклинатель развел руками, заявив, что не по плечу ему такое дело, отправляйтесь в Лаолин Цинь, а лучше — сразу в Ланьлин Цзинь. Цзинь Лин поинтересовался, почему же не послали просителя. После робкого ответа старосты, что посылали, да тот вернулся с отказом от самого главы ордена, почернел лицом, сжал пиалу в руке так, что та лопнула, расплескав чай. И пообещал разобраться. Вот так они и оказались ночью на неприметной тропе, теряющейся в разросшихся зарослях травы. Шумело море, набегая волной на берег. Воздух, тяжелый от соли и влаги, кружил голову. Все казалось одинаковым, серые камни и серый в темноте песок. Даже Лань Сычжуй начинал испытывать нетерпение. А завтра — полнолуние. Развалины стоило осмотреть заранее. Впереди, оступившись, сдавленно ругнулся Цзинь Лин. — Помочь, молодая госпожа? — сладко пропел Лань Цзинъи. — Себе помоги! Перебранка вспыхнула с новой силой, и, так как никто не видел и было темно, Лань Сычжуй позволил себе закатить глаза. Цзинь Лин и Лань Цзинъи вошли в раж, началась потасовка. Лань Сычжуй предусмотрительно отошел подальше: не хотелось, чтобы его случайно зацепили и изваляли в песке. Взобрался на дюну, выпрямился, уставившись вдаль — луна серебрила черную гладь воды, где-то вдалеке кричали чайки. Было что-то в рассказе старосты, не дававшее Лань Сычжую покоя. Если дом торговца пострадал от бандитов, почему дух начал мстить жителям деревни? И почему только сейчас? О чем-то староста явно не договаривал. В стороне метнулась черная тень, Лань Сычжуй схватился за меч, оборачиваясь. Птица. Покачав головой и усмехнувшись собственному испугу, он уже собирался отвернуться, как что-то привлекло его внимание. Напрягая зрение, Лань Сычжуй всмотрелся в темноту. Радостно вскрикнул, закричал: — Я нашел! Идите сюда! Запыхавшиеся, отряхивающиеся от песка и травы, Цзинь Лин и Лань Цзинъи очутились подле него. Цзинь Лин, проследив за направлением взгляда, тут же хлопнул его по плечу. — Молодец! — и, покосившись в сторону, добавил: — В отличие от некоторых. Лань Цзинъи уже набирал полную грудь воздуха, но Лань Сычжуй не дал ему разразиться очередной тирадой. Схватил обоих за рукава, потащил за собой. Крутая насыпь ползла под ногами, тут не до разговоров — не свалиться бы. Время и ветер хорошо постарались: от когда-то явно огромного, величественного дома остались одни почерневшие колонны и стены. Они осторожно пробирались по двору, ступая через месиво щепок, черепков и песка. — Разделимся? Сможем быстрее осмотреться, — предложил Лань Сычжуй. — В смысле “разделимся”? — тут же напрягся Лань Цзинъи. — Не лучше ли держаться вместе? — Трусишь? — насмешливо протянул Цзинь Лин, сложив руки на груди. — Молодой господин Цзинь, — мягко укорил его Лань Сычжуй. Дотронулся до предплечья Лань Цзинъи: — Побудь здесь. Кто-то должен остаться на страже и прийти на помощь, если мы попадем в беду. Проверь колодец и остатки амбара, но никуда не отходи. — Ладно, — с благодарностью в голосе ответил Лань Цзинъи, игнорируя фыркнувшего Цзинь Лина. — Тогда я пойду вглубь дома. Цзинь Лин, осмотришь боковые флигели? — дождавшись согласного кивка, Лань Сычжуй еще раз успокаивающе улыбнулся Лань Цзинъи и, поднявшись на крыльцо, вошел в главное здание. Свет пробивался через многочисленные бреши в деревянных стенах, расчерчивая пол под ногами в полосы серебра и мрака. Доски под легкой поступью Лань Сычжуя устрашающе скрипели, чернели дырами обвалившегося настила. Приходилось внимательно смотреть, куда ступаешь, и напряженно прислушиваться к каждому шороху. Лань Сычжуй медленно обошел центральный зал. Огромный стол с подломившимися ножками, по центру которого пошла трещина, опрокинутая железная жаровня, разномастные осколки и щепки. Поднял голову: от второго этажа не осталось ничего. Лестница в углу выглядела так, словно могла обвалиться от дуновения ветра. К залу примыкали две другие комнаты. Первая была когда-то кухней, вторая — жилым помещением: то ли спальней, то ли кабинетом. Они оказались разграблены подчистую. Из второй комнаты открывался проход на террасу. Лань Сычжуй шагнул в проем, не посмотрев вниз. Опора под ногами внезапно исчезла, он вскрикнул, всплеснул руками. Краткое ощущение полета закончилось неуклюжим приземлением: нога едва не подвернулась, и он упал на колено, уперся ладонью в холодный песок. Сердце частило в груди. В лицо бросилась краска: хорошо, что никто не видел, как он зазевался. Лань Сычжуй поднялся на ноги, отряхнул колени. Поправил ворот, длинно выдохнул, успокаиваясь. Берег был в считанных ли [3]. Волны лениво наползали на сушу. Лань Сычжуй на мгновение представил, какой чарующий вид открывался бы с террасы на море на рассвете или в закатных лучах, и губы невольно сложились в улыбку. Мягкие солнечные поцелуи, легкий бриз, ласкающий кожу и волосы, убаюкивающий шепот прибоя, тонущий в рубиновых и шафрановых тонах горизонт, радостный детский смех — картина встала перед глазами как живая. Казалось, что вот-вот откуда-то раздастся оклик, на который нельзя не обернуться… Лань Сычжуй тряхнул головой, осоловело моргнул. В висках вдруг разлилась тупая, колющая боль, в глазах потемнело. Он зажмурился, зажал пальцами переносицу, задышал, глубоко и размеренно. Боль отпустила, в голове прояснилось. Он открыл глаза и отшатнулся. Вода разочарованно всплеснула, напоследок лизнув носки обуви. С удивлением отметил, что не помнит, как прошел разделявшее дом и берег расстояние. В груди неприятно заныло, нахлынуло прежде молчавшее чувство опасности. Лань Сычжуй схватился за рукоять меча, оглянулся еще раз на спокойное море и пошел обратно. Дом решил обойти: высота фундамента была невелика, но возвращаться внутрь отчего-то не хотелось. В проеме мелькнула неясная тень, и Лань Сычжуй замер на половине шага. — Молодой господин Цзинь? — никто не отозвался, и он попробовал снова: — Цзинъи? Из проема выступила молодая женщина. Белые одежды ее были неаккуратны, словно она одевалась в спешке. Пепельное лицо, рваная рана через всю грудь, распахнутый в крике рот. Она молитвенно сложила перед собой руки, шагнула нетвердо вперед — горлом пошла кровь, пузырясь на губах. И вдруг женщина захрипела, захлебнулась криком, вытянула руку вперед, указывая куда-то чуть левее плеча Лань Сычжуя. Отводить от призрака взгляд — плохой план, он это знал, но угрозы не чувствовал, а потому все-таки оглянулся. Женщина указывала в сторону полуразрушенного причала. — Сычжуй! Женщина исчезла, а по пляжу к нему с встревоженными лицами спешили Лань Цзинъи и Цзинь Лин. Лань Цзинъи налетел всем телом, чуть не повалил, пришлось обхватить его руками за плечи, ловя равновесие. — Ты в порядке?! Она тебе ничего не сделала? — Все хорошо. — Выпрыгнула на меня из ниоткуда, — угрюмо вмешался Цзинь Лин. — Не разобрался, ударил ци. Тогда она принялась за этого дурака, а тот… — Она меня за ноги схватила, представляешь? — перебил Лань Цзинъи, судорожно сглотнув. — И я… — Завизжал на всю округу и чуть в обморок не грохнулся. — Не было такого! — крутанулся к нему Лань Цзинъи. — Я ее изгнал! — Недалеко, однако. — Да и ты не лучше справился! — Тише! Пожалуйста, прекратите ругаться, — вмешался Лань Сычжуй. — Куда она исчезла? Я не совсем понял, что она пыталась мне сказать. — Сказать? — На тебя она не напала? — Она указала на причал, — ответил Лань Сычжуй Цзинь Лину. — И я не думаю, что она пыталась навредить нам. Скорее, хотела привлечь внимание к чему-то, — пояснил он Лань Цзинъи. Все трое замолкли, пристально глядя в сторону причала. Покосившийся и почерневший от воды, тот длинной полосой убегал в море. — Думаю, стоит осмотреться, — предложил Лань Сычжуй. — Надо изловить ее и уничтожить. Уверен, она и есть тот злой дух, который мучает округу, — возразил Цзинь Лин. Лань Сычжуй задумчиво нахмурился. — Не соглашусь. Оба посмотрели на Лань Цзинъи и, не сговариваясь, в один голос спросили: — А ты как считаешь? — Я хочу убраться отсюда как можно быстрее. Лань Сычжуй покачал головой. Цзинь Лин, закатив глаза, двинулся вперед, намеренно толкнув плечом Лань Цзинъи так, что тот едва устоял на ногах. Зарделся от ярости, рванулся вперед — Лань Сычжуй удержал, схватив за ладонь. — Отчего вы и одного цзы [4] не можете прожить в мире? Лань Цзинъи пробормотал что-то неразборчивое, вырвался и торопливо поспешил за Цзинь Лином. Лань Сычжуй растерянно посмотрел обоим вслед. Что с ними творилось, оставалось для него загадкой. Он разрывался между двумя противоречивыми желаниями: оставить все как есть и столкнуть обоих лбами, вынудив поговорить друг с другом и объясниться. Сердце не позволяло согласиться с первым вариантом, а разум останавливал от того, чтобы столь бесцеремонно вмешаться в происходящее: все же чужие взаимоотношения — не его ума дело. Вот и мучился, наблюдая за продолжающимся противостоянием. Цзинь Лин нетерпеливо окрикнул. Опомнившись, Лань Сычжуй поспешил на зов. Причал оказался и впрямь впечатляющим, уходил вглубь залива на добрый десяток чжанов [5]. Должно быть, когда-то здесь швартовались лодки и грузовые баржи. — Смотрите! — вдруг воскликнул Лань Цзинъи. Женщина вновь объявилась. Застыла впереди у самого края причала. С такого расстояния лица было не разобрать, но Лань Сычжуй кожей чувствовал пристальный взгляд. Судя по тому, как судорожно сглотнул рядом Лань Цзинъи, не он один. Женщина вдруг повернулась к ним спиной, упала на колени, склонилась низко-низко над водой, опустив ладонь в черную гладь. Переглянувшись, они осторожно двинулись вперед. В руках у Цзинь Лина вдруг оказалась сеть для ловли духов, Лань Цзинъи держал наготове пару запечатывающих талисманов. Женщина выпрямилась, сжимая в руках детские туфельки. И вдруг выронила их, пронзительно закричала, схватившись за голову. Лань Сычжуй засмотрелся на длинные пальцы, неистово дергавшие пряди. Женщина выла, сложившись пополам, рыдала, а потом вскинула голову, обожгла таким гневным взглядом, что Лань Сычжуй непроизвольно вздрогнул. Цзинь Лин замахнулся, отправляя сеть в полет. Крик внезапно смолк, женщина исчезла. Сеть с глухим стуком приземлилась на гнилые доски. — Что я говорил. Точно она во всем виновата, — обронил Цзинь Лин и отправился за сетью. Лань Сычжуй нерешительно кивнул. Последняя вспышка и правда была наполнена злобой, от которой волосы на голове зашевелились. — Может и так. Но все же стоит вновь расспросить местных о той трагедии. — Зачем? — удивленно поинтересовался Лань Цзинъи. — Хочу уточнить, как именно умерли члены семьи. — Думаешь узнать что-то новое? Лань Сычжуй согласно кивнул. — Когда староста рассказывал о той ночи, Цзинъи заметил, что многие отводили взгляды. Словно стыдились. Цзинь Лин раздраженно потер висок. — Идемте. Вернемся как раз к рассвету. Поднимем старосту из постели. Снова, — с садистским удовольствием подытожил он. — Поспать бы самим, — тоскливо вздохнул Лань Цзинъи. — У тебя все мысли об одном: как бы бока отлеживать да чем бы брюхо набить. Странно, что про последнее не вспомнил. — И это тоже. Как будто сам не мечтаешь о тарелке горячей каши. Цзинь Лин промолчал. С моря задул холодный, пронизывающий до костей ветер. Лань Сычжуй поежился, растер плечи ладонями. На душе было серо и неспокойно.

***

Солнце, вспыхнув последними закатными лучами, затонуло в море. Узнать больше о произошедшем им толком не удалось. Староста, услышав про женщину в белом, позеленел от ужаса, закивал мелко-мелко головой и подтвердил, что это хозяйка поместья. Имени ее не помнил, но признался: слухи, что в округе куролесит призрак погибшей, ходили уже десять лет. Якобы каждый год, в ночь на первое полнолуние в месяц змеи, она приходила и забирала одного ребенка — вместо своего, а после успокаивалась на следующие одиннадцать месяцев. Цзинь Лин надавил: почему, мол, раньше не обратились к заклинателям за подмогой. И не к бродячим, среди коих было немало шарлатанов и недоучек, а в орден. Староста вновь заюлил, отбрехался: не сразу поняли, что за всем стоит озлобленный дух. Да и кто всерьез верит в досужие сплетни? Море людей забирает каждый год. А беспокоить великих господ по пустякам себе дороже. Но когда утопления стали повторяться одно за другим, тогда и про слухи вспомнили. Простой люд призраков боялся как огня, а здесь такое смирение — подозрительно. Но староста оказался упрям, как мул, и со всеми приличествующими расшаркиваниями, но выставил их вон, стоило продолжить спрашивать. Усталость валила с ног, веки налились свинцовой тяжестью, а потому, посовещавшись, они решили, что короткий отдых лишним не будет. Проспали до обеда, а после до самого вечера спешно рисовали талисманы, чтобы хватило каждой семье. Раздали все, наказали ночью никому не спать, запереть накрепко двери и окна, запастись солью под рукой и ждать рассвета. — Не нравится мне все это, — подал голос Лань Цзинъи. — Этот гуй десять лет набирался сил. А сейчас и вовсе уже пятерых убил. Мы точно справимся? — Мы — да. Если боишься, хватай талисманы и возвращайся, еще успеешь, — оборвал Цзинь Лин. Лань Цзинъи бросил в его сторону злобный взгляд. — Смотри, сам не струсь. Давно ли на охоте был? Все небось в кабинете чаи гоняешь, уж и забыл, с какой стороны за меч браться. — Поговори у меня еще, я тебе продемонстрирую, что я забыл, а что нет. — Мы должны сыграть “Созерцание”, — вмешался Лань Сычжуй. — Староста точно о чем-то умолчал, — согласился Цзинь Лин. — А ты уверен, что справишься, Сычжуй? — забеспокоился Лань Цзинъи. Лань Сычжуй вместо ответа просто кивнул. — Не нравится мне все это, — вновь забубнил позади Лань Цзинъи. — Вы только представьте, как разозлится гуй, если не сможет этой ночью никого утащить. Она и вчера была пуга… злой, очень-очень злой, а что сегодня будет, можете себе представить? — Я не думаю, что эта женщина вредит людям. Мне она озлобленной не показалась, — возразил Лань Сычжуй. — Будь осторожен, Сычжуй. Мы посторожим, но ты все равно постарайся побыстрее. Лань Сычжуй уселся на пол, устроил гуцинь на коленях. Положил пальцы на струны. Поднял голову, по очереди всмотрелся в напряженные лица Цзинь Лина, Лань Цзинъи. Улыбнулся обоим. — Я вам доверяю. Ударил по струнам — в ночной тишине звук разошелся, резонируя, выстрелил в звездное небо. Лань Сычжуй прикрыл глаза, исполняя мелодию на ощупь, по памяти. И с каждой нотой звуки и запахи окружающего мира отступали прочь, меркли и блекли, пока не смолкли окончательно. А потом мир взорвался запахом гари, отдаленными криками, руганью, топотом и глухими ударами. Лань Сычжуй открыл глаза. Ужас, от которого цепенело тело, накатывал волнами. Сердце яростно металось в груди, было тяжело дышать. Женщина стояла лицом к двери, сжимая в дрожащих руках ключ, и вздрагивала в такт каждому удару. Лицо ее было искажено гримасой отчаяния. От двери летели щепки, топор, вонзающийся в дерево раз за разом, расширял пролом, в который уже можно было рассмотреть искаженные гневом лица. Женщина торопливо отступила, повернулась к дверям спиной. Взлетели белые полы одежд, хлестнули длинные пряди распущенных волос. Пройдя несколько шагов, скрылась за ширмой, тут же появившись вновь. За руку она вела маленькую девочку, вслед за ними шел юноша. Девочка беззвучно плакала. — Чан Минь, уведи сестру. Спрячьтесь в скалах, дождитесь рассвета и бегите. Чан Минь угрюмо насупился. — Я могу защитить нас всех, матушка. Женщина покачала головой, нежно провела ладонью по его щеке. Присела перед девочкой. — Я люблю тебя, А-Мэй. Слушайся брата. — И, поцеловав ее в лоб, подтолкнула их ко второй двери. Чан Минь подхватил Чан Мэй на руки. Та зарыдала в голос, забилась в его руках. Чан Минь выскочил вон, подталкиваемый матерью. Лань Сычжуй остался в комнате. Дверь, висевшая на одной петле, наконец поддалась, створки с грохотом рухнули внутрь. В комнату ворвалось несколько мужчин. Один из них бросился вперед, замахнулся железным серпом: алые капли веером окропили стену, женщина повалилась на пол, горлом у нее пошла кровь, руками она зажимала рану на груди. Мужчины поспешили мимо, к стоящему у стены шкафу. На пол посыпались шкатулки и вазы, раздались радостные возгласы, они принялись набивать карманы жемчугом и нефритом. Женщина на полу задыхалась, влажно хрипела — на губах вздувались кровавые пузыри. Взгляд ее, дикий от боли и ужаса, медленно стекленел. Грудь поднялась в последнем рваном вдохе и замерла. Не то. Лань Сычжуй прикрыл глаза, сосредоточился. Грохот прибоя сменил смех. Соленые брызги упали на лицо, на губы: холодные, жалящие. Накатила паника, в разы сильнее той, что он почувствовал в комнате. Круглый диск луны безразлично смотрел с небес. Чан Минь отчаянно бултыхался в воде. Выкрикнул имя сестры, набрал полную грудь воздуха и нырнул. Скалы были скользкими. Чан Мэй, должно быть, оступилась и сорвалась. Чан Минь вынырнул вновь. Его накрыло набежавшей волной, на мгновение скрыв от взгляда. Но вот он показался, отфыркиваясь и отчаянно крича. Опять погрузился. Легкие пекло от недостатка воздуха. В горле стоял ком, глаза жгло: от слез, от морской воды. Но все это перекрывал медленно нарастающий гнев. Ожесточенный, неистовый, испепеляющий любые другие чувства. Чан Минь появился над водой. Один. Ударил руками по воде, раз, другой, исступленно закричал. Кричал долго, пока не охрип и не сорвал голос. Умолк. В груди разлился холод, и он понял, что произойдет, раньше, чем увидел. Чан Минь нырнул. В груди сдавило, в глазах начало темнеть, пальцы метнулись к вороту ханьфу… — Это не она! — воскликнул Лань Сычжуй, распахивая глаза. Вокруг не было ни души. Он вскочил. Накатило дурное предчувствие, потянуло к пристани. Лань Сычжуй бросился вперед не разбирая дороги. Под ноги попалась порванная духовная сеть Цзинь Лина. Сердце екнуло. На помосте у воды боролись две темные фигуры. Лань Сычжуй прищурился. Луна выглянула из-за туч, блеснуло золото одежд. Гуцинь оказался под руками, струны огнем опалили подушечки пальцев. Волна духовной энергии широким полумесяцем рванулась вперед, ударила сплетенные тела. Цзинь Лина отшвырнуло, он прокатился по мокрым доскам и остался лежать. Чан Минь от удара едва покачнулся. Медленно развернулся. От юноши из видения мало что осталось: кожа на лице местами вздулась, оплыла, местами истаяла, обнажив кости черепа. Чан Минь оскалил зубы, воздух потяжелел от направленной ненависти. Увернувшись от очередного удара, он вдруг пропал. Лань Сычжуй спрятал гуцинь, выхватил меч, застыл в напряжении. Со спины накрыло запахом сгнившей плоти, водорослей. Склизкие, липкие пальцы легли на лицо, потянулись к шее. Лань Сычжуй дернулся в сторону и вниз, взмахнул мечом. Рев оглушил. Какая-то дрянь заливала глаза, он заморгал, раздраженно махнул ладонью, но только размазал ее сильнее. Зрение заволокло мутью, в ушах нарастал гул крови. Что-то врезалось в бок, опрокинуло, и Лань Сычжуй с громким плеском свалился в море. В горло хлынула вода. Он дернулся, изогнулся, готовясь оттолкнуться ногами и всплыть, но чужой вес снова навалился, потянул ко дну. Вокруг шеи мертвой хваткой сжались ледяные пальцы, Лань Сычжуй забился. Попытался упереться рукой Чан Миню в подбородок, но промахнулся, мазнул ладонью по неровной щеке: мякоть гниющей плоти, твердая кромка зубов. Вцепился в остатки волос, дернул — в пальцах остались длинные пряди. Шею сдавило сильнее. Пятно света над головой медленно отдалялось: то ли они погружались глубже, то ли он начинал терять сознание. Лань Сычжуй зашарил по поясу — меч он, сам не заметив, выронил, — грудь разрывало от желания глотнуть живительного воздуха, тело деревенело, в глазах расплывались разноцветные круги: алые и синие, с фиолетово-черной каймой. В голове еще успела пронестись последняя мысль: “Что случилось с Лань Цзинъи?”, а потом ничего не стало. В себя Лань Сычжуй пришел от боли. Перевернулся на бок, уперся ладонью в мокрую древесину, и его вырвало водой. Сухой, раздирающий кашель скручивал легкие, драл горло. — Тише, тише, — за плечи поддержали, отвели с лица налипшие пряди. Лань Сычжуй дышал. С хрипом, торопясь и захлебываясь, но вдыхал свежий ночной воздух. С усилием выпрямился, сел на колени. Уставился на бледное, с темнеющим пятном синяка на подбородке лицо Цзинь Лина. Попытался что-то сказать, но болью резануло так, что слезы на глазах выступили и скрутило в новом приступе. Откашлялся, разлепил мокрые ресницы. Говорить не пытался, но надеялся, что взглядом получилось выразить всю глубину чувств. — Не меня благодари, — мотнул головой Цзинь Лин. — Его. Лань Сычжуй завозился, оборачиваясь. Голову повело, пришлось опереться на руки: земля и небо настойчиво пытались поменяться местами. Отдышаться не успел, как за плечи обхватили, в грудь ударило пышущее жаром, мокрое тело, и они вместе с Лань Цзиньи повалились, придавив Цзинь Лину ноги. Лань Цзинъи разрыдался в голос. — И вот он, герой дня, — насмешливо фыркнул Цзинь Лин. Впрочем, насмешке не хватало привычного ядовитого оттенка. Лань Сычжую не хотелось двигаться. Каждая косточка болела и стонала, его сотрясало противной, мелкой дрожью, от которой выкручивало мускулы. Было холодно: мокрые одежды ветер продувал насквозь, но озноб шел изнутри. Лань Сычжуй встрепенулся, заставил себя сфокусироваться. Коснулся лица Цзинь Лина, осторожно приподнял за подбородок. Смахнул челку в сторону, всмотрелся в широко распахнутые, перепуганные глаза. — Никогда больше так не делай, — прошептал Лань Цзинъи. — Не смей умирать. Вместо ответа Лань Сычжуй его обнял.

***

Толком не проснувшись, Лань Сычжуй потерся щекой о мягкий хлопок. Одеяло, в которое его завернули в две пары рук, сбилось, распахнулось. Впрочем, он наконец-то согрелся, может, сбросил сам. Лань Цзинъи вцепился в талию, вжался в грудь, оплел словно осьминог. Когда возвращались, он его вообще ни на мгновение не выпускал: держал за ладонь, касался пальцами спины или плеча, норовя поддержать, подстраховать на каждой кочке. Лань Сычжуй устало улыбался каждый раз, но не возражал: в ногах поселилась слабость, и помощь не была ни лишней, ни навязчивой. Цзинь Лин, шедший впереди, постоянно оборачивался. Молчали всю дорогу: ему было слишком тяжело говорить, но Лань Цзинъи и Цзинь Лин тоже ни словом не перемолвились. Как в кровать ложился, как его переодевали, Лань Сычжуй помнил смутно. Лань Цзинъи завозился, поднял голову. Подтянулся, ложась лицом к лицу. Солнце заливало комнату теплым, янтарным светом, отражаясь в его глазах маленькими золотыми искрами. Сердце полоснуло нежностью, такой острой и такой неуместной, что Лань Сычжуй невольно зарделся. Лань Цзинъи смотрел тяжело, с каким-то странным выражением. И без привычной озорной улыбки казался странно незнакомым. Он словно повзрослел за одну ночь на несколько лет: пережитый страх наложил отпечаток, и от этой перемены становилось грустно. И вдруг потянулся вперед, прижался ртом к сомкнутым губам, повел ладонью вверх по спине. Дыхание перехватило, Лань Сычжуй отпрянул в удивлении, встретил пристальный, спокойный взгляд. Вспыхнул, чувствуя, как жар растекается по коже, опаляет уши. Придвинулся сам, несмело ответил. Позади раздался шорох, вокруг талии обвилась другая пара рук, к надплечью прижались мягкие, горячие губы. Лань Сычжуй задрожал, плавясь от сладости медленных, тягучих касаний. Под нательную рубаху скользнули пальцы, спустились ниже, нырнули под пояс штанов. Лань Сычжуй всхлипнул, запрокинул голову, толкаясь в ласкающую ладонь. Пальцы сжались крепче, погладили под головкой, по горлу скользнул язык, провел влажную дорожку до угла челюсти. Невесомые поцелуи порхнули по мочке уха, скуле, зажмуренным глазам. Цзинь Лин потерся сзади о ягодицы, и Лань Сычжуй замер, представив, как они зайдут дальше: как он примет сначала пальцы, которые будут неторопливо ласкать, а потом член, который заполнит его до предела, а медленные толчки Цзинь Лина (или Лань Цзинъи) доведут его до оргазма. Представил так ярко, что предвкушение накатило горячей волной, перед закрытыми веками полыхнуло белым, и Лань Сычжуй кончил. Тело наполнилось легкостью, зазвенело от пережитого удовольствия. Цзинь Лин перелез через него, толкнул Лань Цзинъи в грудь, оседлал бедра. Склонился, накрыл завесой волос. Губы сошлись, поцелуй, начинавшийся томно и нежно, быстро перерос в борьбу, сопровождающуюся легкими укусами. Лань Сычжуй смотрел на них беззастенчиво, жадно ловя каждый жест и стон. Лань Цзинъи устроил руки на бедрах Цзинь Лина, терся пахом о пах, встречая ответные движения, чуть более нетерпеливые, нескоординированные. Пальцы Цзинь Лина сжались на одеяле, скомкали ткань, зацепили несколько прядей. Побелели от напряжения, а спустя мяо расслабились. В комнате раздавалось лишь их тяжелое дыхание. Лань Цзинъи заворочался, ткнул кулаком распластавшегося на груди Цзинь Лина в бок. — Слезай, ты тяжелый. Цзинь Лин что-то неразборчиво пробурчал, откатился в сторону. Молчание было уютным, и никакими разговорами его прерывать не хотелось. Поговорить, конечно, придется, слишком все внезапно, и Лань Сычжуй не совсем понимал, что именно только что произошло: случайная страсть, спровоцированная пережитым страхом, или начало чего-то нового и долгосрочного. Сердце надеялось на второе. Цзинь Лин глубоко вдохнул. Пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь: — Дядя будет не в восторге... Лань Цзинъи захохотал первым, заражая своим смехом и Лань Сычжуя. — Смейтесь, пока можете. Потом вместе будем прятаться, чтобы нам ноги не переломали. Все еще сотрясаясь от хохота, они втянули его в объятие, обвив с двух сторон. — Это когда еще будет, — весело парировал Лань Цзинъи. — Мы спрячемся в Гусу, глава Цзян туда и носа не показывает. Боится, видно, Ханьгуан-цзюня. — Дядя ничего и никого не боится! — возмущенно запротестовал Цзинь Лин. Лань Цзинъи возразил, и, слово за слово, между ними завязалась привычная перепалка. “И все-таки начало, — с восторгом подумал про себя Лань Сычжуй. Начало долгого пути, разделенного на троих”. Он встретился взглядом с Лань Цзинъи, и в его глазах прочел ту же радость. Это с лихвой окупало все пережитое. Лань Сычжуй прижался ближе к Цзинь Лину. Вытянул руку, ловя своей ладонью ладонь Лань Цзинъи, переплел пальцы. Пора было вставать, мыться и собираться, не забыть припугнуть перед уходом старосту — лицо убийцы Лань Сычжуй разглядел хорошо, и отправляться в путь. Но еще чуть-чуть можно было позволить себе полежать, наслаждаясь теплом и негой. Внутри разливалось счастье, бескрайнее и ослепляющее. Лань Сычжуй закрыл глаза, пристроил голову на груди Цзинь Лина. И, убаюканный мерным стуком сердца, заснул с улыбкой на губах.