Свидетель

Они стачивали зубы до акульего оскала себе сами, такова была традиция, но Кисаме отчего-то запомнил нетронутую белозубую улыбку Забузы, когда тот стал маленьким дьяволом, убившим весь свой выпуск на жестоких экзаменационных сражениях. Прошло немало лет, и мальчишка стал мужчиной. Стал Мечником и АНБУ. Кисаме был всего лишь года на три старше, но пропасть между ними ощущалась куда глубже. Однажды он встретил в тайной квартире Забузы ребенка едва ли старше восьми лет, красивого, как театральная кукла из Страны Ветра. Девочка деловито открыла ему дверь, поднесла стакан воды с лимоном. Даже неловко попыталась стянуть сапоги с натруженных ног, но Кисаме с отвращением оттолкнул ее. — Кто ты? — спросил он сквозь зубы. — Мое имя Хаку, господин, — поклонилась она, — я принадлежу Забузе-сану. Он сообщил о вашем приходе и велел передать, что задерживается. Кисаме велел не беспокоить его и прилег на низкую кушетку в прихожей. Ребенок возился на кухне, и под приятные запахи готовки он едва не заснул в чужом доме. Для элиты Кровавого Тумана было нормальным покупать людей — даже детей. Этой замухрышке с красивыми глазами наверняка лучше жить здесь, чем в нищих городских подворотнях или под юбкой у мамаши в злачном бардаке — но все же, но все же. Жизнью Забузы была война, он воевал не только с врагами. Он был прирожденным шиноби, и сточенная улыбка облагородила его лицо — тем самым, подлинным жестоким благородством. Не получалось у Кисаме думать о том, что Забуза купил себе рабыню. — Нашел в заброшенной деревне далеко на севере, — цедил вернувшийся Забуза. Девочка сидела на полу рядом, сложив руки на коленях и низко опустив голову. — Ее, можно сказать, подарили мне. Вырастет красавица, — выплюнул он и вдруг толкнул тонкое плечо. — Пшла отсюда! Уши греть тут будет… Почисти-ка клинок на завтра, и все мне приготовь. И чтобы я не видел тебя больше! — Слушаюсь, — девчонка подскочила с счастливой улыбкой и убежала в другую комнату. Кисаме только щурился, внимательно рассматривая Забузу. Он считал себя умнее многих соратников (иначе почему вообще всю жизнь задавался вопросами, какие шиноби не положены?), но сейчас решил придержать слова при себе. Забуза пил и ел, становясь все злее и злее, и тоже молчал, погруженный в свои мысли. Они не были друзьями, Кисаме держался подальше от людей, потому что в любой момент мог получить приказ убить их. Он был чистильщиком. Однако порой не-друг способен увидеть больше, чем близкий человек и даже родная мать. Кисаме знал, что часть Мечников и их приближенных готовят переворот, что они хотят убить мизукаге. Забуза был прирожденным чудовищем, настоящим убийцей. Разумеется, его клинок в конечном счете обратился против человека, который и сотворил из него демона войны. Кисаме молчал. А когда ему, наконец, предложили, то отказался присоединиться к заговорщикам — потому что всегда был больше мыслителем, чем воином. Однажды Мечники со своим ближним кругом встретились после тяжелой недели в источниках неподалеку от Скрытого Тумана. Кисаме тоже был приглашен, но по своему обыкновению больше молчал и наблюдал. — Продай ее мне, — сказал один из приближенных, из тех, кто мечтает получить священный клинок ради привилегий, а не потому что живет войной. Он схватил Хаку, обходящую гостей с алкоголем, за запястье и дернул к себе. — Какие глазки. Скоро станет девушкой, да? Крепкая лапища даже не успела коснуться светло-розового льна простого кимоно. Кисаме опалило чужой ненавистью, и мимо него точно пролетела и ударила в стену горизонтальная молния. Саке в плошке слабо закачалось. — Убери… свои руки, — прохрипел Забуза, поднимая прихвостня за горло. Тот сипел, хватаясь за рукоять меча, но пальцы соскальзывали и царапали воздух. — Это мое, а мое нельзя трогать, ясно тебе, сволочь?.. — По… Пошутил… Забу… за… Отпу… Трое других Мечников тоже не вмешивались. Лишь жадно наблюдали за тем, как пузырится на губах их товарища слюна, как лицо его становится лилово-красным, как начинает идти пеной и кровью горло. Забуза душил молча и хладнокровно, крепко прижимая мужчину к стене. С каждым мигом лицо его становилось счастливее и будто моложе. Но Кисаме смотрел на Хаку. На Хаку — которая жалась к стене вовсе не как запуганная жертва. Красивые глаза сузились, губы пролегли сухой линией. Она, казалось, тоже просто ждала. В очередной раз Кисаме подумал, какое жесткое у этого ребенка тело, насколько хищная сейчас у нее поза — у гражданских такого не встретишь. — Блядь, — сказал Мангецу, когда труп тяжелой тушей рухнул под ноги Забузы. — Зачем ты его убил? — Он мне давно не нравился, — оскалился тот. Глаза у него остались холодными и мертвыми. — К тому же, язык без костей, как у бабы. Хаку, приберись тут. Кисаме умел быть незаметным, поэтому, выждав время, пробрался наружу. Он легко выследил Хаку. Та уже отыскала лошадь и телегу, уже везла труп куда подальше. Через несколько кварталов начинался лес с заболоченными низинами, чем дальше к заливу, тем опаснее. Лошадь скоро перестала идти. Хаку похлопала темную кобылу по крупу, соскочила на землю и медленно стащила с телеги мертвое тело. Извлекла из поношенной сумки небольшой кожаный несессер. Бледные пальчики задумчиво пробежались по тускло блестящим инструментам. Кисаме смотрел во все глаза, надежно укрытый маскирующей техникой. Хаку знала, что делает. Кисаме уже не удивился, когда девочка сформировала из воздуха сверкающий льдом клинок с мелкими частыми зазубринами и, покрепче стиснув зубы, принялась распиливать труп на части. Голова отпала мягко, для этого Хаку хватило одного почти профессионального удара ребром ладони. А вот руки и ноги ей пришлось будто вывинчивать из закостеневшей плоти. Она завязала волосы в хвостик, скинула куски плоти в голодно чавкнувшее болото. Потом ее вырвало, и еще какое-то время она приходила в себя, сидя на корточках и пряча лицо в ладонях. Когда те перестали трястись, Хаку повернулась, вытерла рот и аккуратно раскрыла длинным скальпелем податливое чрево. Села на землю, спокойно достала из своей котомки альбом с чистыми листами, облизала угольный карандаш и принялась сосредоточенно зарисовывать завораживающую закономерность переплетенных кишок. Возможно, не только, но Кисаме ушел до того, как она закончила. Все, что нужно было, он уже увидел. — Я не хочу драться с тобой, — сказал Кисаме на следующий день, встретив Забузу. — Я понял, что ты хочешь убить Четвертого мизукаге раньше того, как вы позвали меня присоединиться, но ни слова никому не сказал. Это не мое дело. Поэтому просто расскажи мне о Хаку. Правду. — Да мальчишка он, — Забуза вдруг засмеялся. — Повезло, что мордашка у него такая смазливая, а то, если бы я привел с собой пацана, вопросов возникло больше. А за девочку какие вопросы? Вырастет — будет женой, так ведь делают. — И он твой… — Мой козырь, — сказал Забуза с жестокой мечтательностью, — мое оружие. Он убил всю свою деревню, чтобы себе шкуру спасти. У него особая кровь. Ты заметил, что у него тренированное тело? Я лично обучаю его. Он станет отличным убийцей. И отличным вскрывателем. — Я следил за ним. — Я знаю, — хмыкнул Забуза, — Хаку сразу вычислил хвост. Но я прежде говорил ему, что ты не враг. Он бы убил тебя, Кисаме, если бы захотел. Кисаме только пожал плечами: не в его правилах было доказывать что-то, да и Забуза тоже ему не враг. Спустя еще пару лет тот попробовал. Его восстание обернулось крахом, и он бежал — разумеется, прихватив с собой и свое обученное оружие. Кисаме продолжал исполнять свой долг и искать ответы. Однажды он встретил самого Четвертого мизукаге — хрупкого вечного мальчика, который прятал внутри себя силу Треххвостого, — но поскольку он был куда больше мыслителем, чем воином, он не убил его, а присоединился к человеку, который, как оказалось, управлял лидером Тумана из тени. Тот человек, Мадара, пообещал Кисаме мир правды и предупредил, что снова растает в темноте — до поры до времени. Предложил Кисаме стать отступником и присоединиться к его организации. Кисаме было нечего терять, а мир правды привлекал. Сама мысль вызывала подобие чувства в левой части груди, что-то слабо ощущаемое — и поэтому он согласился. Забуза пропал на материке, вероятно, собирая силы и ресурсы для новой попытки переворота. Он не знал, что убивать хрупкого джинчурики с печальными глазами, который сидит в кресле мизукаге, не нужно. Кисаме тоже перебрался на большую землю, и там жизнь свела его с Итачи из клана Учиха. — Ребенок? — хмыкнул он, только узнав о будущем напарнике. — Ребенок из Страны Огня, вы серьезно? — Он убил всю свою семью, — бесстрастно ответил Пейн. — Его точно так же, как и тебя, лично пригласил кое-кто еще. Ты знаешь, о ком я. Не ропщи на наш выбор, Кисаме. — Не люблю я детей, — проворчал Кисаме, но спорить не стал. Учиха так Учиха, даже интересно. На причале, когда они встретились, Кисаме поразила не столько юность, к которой он был готов, сколько старые, мертвые глаза на округлом детском лице. Итачи напомнил ему того парня с улучшенным геномом и внимательным взглядом, которого Забуза нашел далеко на севере. Поначалу не складывалось. В день, когда Кисаме, забывшись и зарвавшись, узнал, что такое мир Бога Луны, он перестал думать, что Итачи Учиха похож на найденыша Забузы. — Ну что, Кисаме, — холодно сказал Итачи, идя по монохромному миру. Черный, белый и красный, тошнотворная закономерность. — А я ведь по-человечески просил не провоцировать меня. После этих слов он рассек кунаем грудь Кисаме. Раздвинул крепкие ребра и спокойно сунул руку прямо туда. Вот, значит, что он имел в виду, говоря о реалистичности ощущений. Сердце влажно сокращалось в кулаке Итачи, суматошно перегоняя кровь. Он стиснул пальцы еще сильнее. Тонкие алые струйки потекли по его напряженному предплечью, по светлой коже. Кисаме смотрел в узорные глаза своего напарника и не мог вымолвить ни слова, не мог закричать — язык распух во рту, стал куском мяса. Даже чувств лишиться не мог, цукуеми не позволяло пережить пытки так легко. Это длилось тридцать шесть часов. — Хорошо, ты силен, — очнувшись и осознав, что грудная клетка снова закрыта, а сердце бьется там, где ему положено, пробормотал Кисаме. На губах было солоно от выступившей крови и близости восточного моря. — Ты силен, я признаю это. Ты силен. Я признаю тебя. От гендзюцу Итачи, не только от цукуеми, от всех, люди смертельно бледнели и тут же наливались темной кровью, обильно покрывались потом, теряли координацию. Их охватывал паралич, их рвало — или же они мочились в штаны, как младенцы. Кисаме поначалу ненавидел его, а потом истлело в пепел, рассыпалось иссохшими костями. Он перестал ненавидеть, потому что напарник был умен и спокоен. Кисаме забыл и о пропасти в возрасте. Он не спрашивал, почему Итачи сделал то, что сделал, но ни разу не видел хоть подобие раскаяния или внутреннего страдания в этом взгляде и на этом лице. А спустя несколько лет, после короткого похода в Скрытый Лист, Итачи не до конца вылечился от случившейся с ним сезонной простуды. Кисаме считал, что у него пневмония, а Итачи говорил, что это просто плата за использование мангекье. Организм изнашивался, хотя ему едва исполнилось восемнадцать. Кисаме чувствовал в себе странное желание, которое не мог объяснить логически — раньше он не испытывал такой потребности придержать, предупредить, в какой-то момент напомнить о необходимости не перетруждаться. Ни к кому. Сделать вид, что нужно побыть где-то в городе лишний час — и тем дать Итачи отоспаться и прийти в себя. Однажды Кисаме отболтался походом к девкам в веселый дом, но понял это, только закончив дело и уже быстро одеваясь в потемках, пока лежащая на кровати девчонка пыталась отдышаться. Вернулся. Итачи проснулся мгновенно и хрипло спросил: — Пойдем теперь? — Да ну вас к дьяволу, Итачи-сан, — возмутился Кисаме и закинул ноги на кровать. Выходит, привязался, привык, сдружился, быть может. Но ведь не дружили они. Кисаме в итоге плюнул, какая ему разница? В его же интересах, чтобы сильнейший в паре оставался таковым. Он узнал, что Забуза погиб. А значит, погиб и тот мальчик, который был его оружием. Забуза нашел свой конец в какой-то малоизвестной стране, буквально погребенный под собственными планами о возвращении в Туман и о новой борьбе. Его надежды рухнули, как опоры под ненадежным мостом. По странной иронии после его смерти в Тумане сменилась власть: говорили, что Пятая мизукаге провозгласила новый политический курс, что у нее три стихии чакры и сочное жаркое тело. Кисаме не знал, что такое ностальгия, но в тот день выпил за павших. Смерть теперь преследовала его, словно Кисаме был связан единой судьбой со всеми Мечниками Тумана. Погибали они, и ледяное предчувствие уже дышало Кисаме в затылок. Смерти, наверное, плевать — воин или философ. Итачи кашлял кровью и слеп все быстрее. Из одного веселого дома Кисаме однажды уходил впотьмах и заметая следы, поскольку не удержался в порыве, сломал тонкую птичью шею женщины, которую купил на час. Он не любил убивать зря. Он вынес остывающее тело и предал его земле, как полагается. — Вероятно, я погибну, — говорил Итачи перед боем со своим братом, — мне жаль, Кисаме. — Чего жаль? — удивился тот, но Итачи уже отошел и принялся собирать оружие. И потом Кисаме задавался вопросом: отчего Итачи тогда извинился перед ним? Каким бы Кисаме ни считал себя умным, разгадать напарника у него так и не получилось. Итачи погиб, и смутно казалось, что надо разозлиться, но ощущалась только сухая досада. Кисаме задавался вопросом, почему никогда не спрашивал Итачи всерьез о причинах резни клана; спустя столько лет совместной работы тот наверняка не стал бы в ответ использовать против него цукуеми. Ни разу не спрашивал. Не хотел знать. Мадара явился перед Кисаме во второй раз, на потери и мысли о них не стало времени. Лишь перед самой смертью Кисаме вновь подумал об этом. Ему тоже было жаль — жизнь прошла, а что-то по-настоящему важное он выхватить из нее не смог. Только и получилось, что умереть нормально. Но разве это и был итог всего? Достаточно ли? Кисаме поглотила густая боль, его сознание померкло. Пока мог, он задавал себе вопрос — достаточно ли он сделал? И собственная, довольно долгая по меркам шиноби жизнь вдруг показалась быстро промелькнувшей вспышкой света. Итачи говорил, что смерть покажет истинную сущность каждого из нас — в таком случае Кисаме был свидетелем своего времени, но в конечном итоге сам слишком многое не узнал. Эта вспышка растаяла в непроглядной темноте.