Без возврата

      Поблёскивавшая во тьме тонкая струйка заиндевевшей влаги приковала взгляд Драко, но всё больше становилась похожа на медленно стекающую ртуть, вызвав в нём разве что отвращение, а не восхищение её неудержимостью. Он знал, что в этот раз будет нелегко, но почему-то всё равно искал во всём, до чего мог дотянуться взгляд, хоть какую-то опору.       «Опора…» — безмолвно зашевелились чуть побледневшие губы.       Необходима ли она, чтобы оставаться в реальности, отбросив прочь сомнения и иллюзорную картинку, таящуюся в воображении любого увлечённого идиота? Или это всего лишь притаившаяся во тьме деталь обстановки, существующая не более чем для краткого мига самоуспокоения, прежде чем жертве или её истязателю удастся наскрести силы для финального рывка, способного окончательно разорвать мучительную связь?       Драко замешкался, молчаливо собирая остатки самоконтроля. Он не мог позволить себе вновь сорваться.       Однозначно нет. Ему не нужна поддержка. Он давно привык чувствовать себя словно потерянным в водовороте стихий и более не искал умиротворения. Так что всё это больше походило на жалкую попытку оттянуть момент, найдя в постороннем и не заслуживающем ни малейшего внимания объекте несуществующий тайный смысл, о котором можно пару минут поразмышлять, прежде чем приступить к делу.       Вдох… Выдох…       Воздух показался Драко непередаваемо ароматным и упоительным, в какой-то степени сладким. Ему хватило пары секунд, чтобы перевести дыхание, успокоить взбунтовавшиеся в нетерпении эмоции и следовать к намеченной цели.       Взгляд серых глаз вновь на мгновение зацепился за поблёскивавшую в темноте влагу и, не задерживаясь ни секунды, скользнул дальше.       Раз уж вода с лёгкостью проложила путь сквозь камень, и он сможет! Всегда мог.       Но суть даже не в том, чтобы найти выход, подобно этой капле, и вырваться из тисков некогда выстроенных рамок, а в банальном стремлении во что бы то ни стало сохранить с трудом отвоёванную позицию. И пусть цена тому порой бывала слишком высока, но цель захватывала и впечатляла. Как если б было возможно обрести нечто возвышенное и недоступное, но, страшась его величия, всё же иметь власть распоряжаться этим.       Волнительно.       По-своему эротично.       И на грани душевного возбуждения, выливающегося в ослепительный экстаз.       Что может быть опьянительнее силы, бурлящей необузданным потоком вдоль вен и в конечном счёте сворачивающейся в тугой кокон в груди?       Его отец сказал бы — ничего.       Мать… Вряд ли она вообще стала бы размышлять над этим.       И только Драко было известно, что название этому — одержимость. Та, что выводит возбуждение на новый уровень и не отпускает, пока несдерживаемый бурлящий поток не выплеснется белой вязкой жидкостью, подарив мимолётный, но упоительный момент освобождения…       Жаль только, что длился он всегда недолго. А следом на его шее всегда вновь стягивался незримый ошейник, пугающий асфиксией, и расползалась тянущая боль в груди от вновь назревшего нереализованного желания.       Желание…       Возможно, это и есть то, что вело его в на какое-то время забытую убогую камеру, больше напоминающую пещеру одинокого отшельника?       Да… Так и было.       И Драко чувствовал, как руки начинали дрожать от нетерпения, а губы — поджиматься в предвкушении.       Он слишком долго ждал, намеренно растягивая момент новой встречи! Но в это утро он был сам не свой. Всю ночь не спал, и только перед рассветом ему удалось отпустить скачущие в голове мысли и сдаться в плен мучительной полудрёме.       И как бы он ни стремился скрыть поспешность, задача оказалась не из простых. Тьма всё ещё владела этим местом, и только серые лучи восходящего солнца пробивались сквозь узкие отверстия в холодной каменной стене. Создавалось обманчивое впечатление, будто они украли у него что-то, раз с такой нерешительностью освещали пол и едва касались болезненно-бледной кожи плеча подвешенной под потолком узницы.       Представшая взору картина оказалась по-своему привлекательной.       Пристальный стальной взгляд вначале скользнул по утончённому изгибу девичьей шеи, спустился вдоль плавной линии позвонков, преобразующейся в округлые очертания бёдер, и остановился на сжавшихся от холода узких ступнях.       «Холодно», — то ли от царившей в небольшом помещении влаги, то ли от отсутствия реакции на его визит.       Грейнджер дрожала. Настолько незримо, что даже при ярком освещении вряд ли удалось бы заметить эти едва различимые трепыхания или услышать беззвучные рваные всхлипы. Но Драко слышал… чувствовал каждый вздох, достающийся ей с огромным трудом, будто обретённый в неравной борьбе за выживание.       Его и без того нахмуренные брови почти сошлись на переносице, образуя глубокую вертикальную складку. Неожиданное осознание резко ворвалось в разум и пробудило давно уснувшее сомнение в правильности происходящего. Каждый её вдох казался ему по-своему родственным, будто собственный.       Грудь сдавило, а лёгкие не сразу наполнились кислородом. Ситуация становилась опасной и слишком непредсказуемой — совсем не такой, как он предполагал. Утешало лишь то, что в жизни нет ничего постоянного и рано или поздно всему всегда приходит конец.       — Больно? — Драко первым нарушил тишину.       Скованные верёвкой хрупкие девичьи запястья показались ему чересчур перетянутыми, а кожа Грейнджер — бледнее обычного.       Время шло, а молчание не отступало. Раньше он тотчас бы услышал от неё в ответ гневную тираду, приправленную парочкой отменных словечек в магловском стиле, призванных задеть неиссякаемое самолюбие и пошатнуть основы давно сформированного мировоззрения. Но, видимо, не теперь.       Теперь она молчала.       И было странно слышать эту тишину.       Пугающе.       Убийственно зловеще.       Как перед смертной казнью.       — Больно? — сохраняя самообладание, вновь терпеливо повторил вопрос Драко, вкладывая в интонацию как можно больше обманчивой заботы. На этот раз голос прозвучал громче и отчётливее. Так, чтобы у неё ни оставалось никаких сомнений, что он действительно здесь, в этой камере, что он не иллюзия и не плод её воображения, возникший в результате искалеченного сотнями пыток разума.       Протяжный вымученный выдох стал для него ответом.       «Тяжело, — как обычно, мысленно произнёс за неё Драко и тут же ощутил подкатывающую волну опаляющего гнева. — Знаешь ли ты, грязнокровка, как тяжело мне?! Тяжело даже стоять рядом с тобой! Ты! И всегда лишь ты преследовала меня в мыслях и наяву. Что с тобой не так?! В мире миллионы женщин, но почему именно ты снишься мне во снах?!»       Все эти вопросы были и важными, и бессмысленными одновременно. Драко точно не помнил, когда всё началось, но понимал, что неподдающееся описанию влечение появилось так же внезапно и неудержимо, как срывающаяся с гор снежная лавина. Шестой курс преподнёс больше сюрпризов, чем он когда-то ожидал.       Если б этому феномену можно было дать определение, то с полной уверенностью можно было бы утверждать, что это болезнь. Та, при которой в помыслах совсем другое, нежели на словах и во внешних проявлениях. Та, при которой чувствуешь себя одновременно ослеплённым и виноватым, не изобличённым преступником, благодаря чему внутри что-то лишь сильнее трепещет и требует выхода наружу. Будто некогда зародившийся и любовно взлелеянный внутренний зверь, заключённый в надёжно запертую клетку, но без устали рвущийся на свободу и никогда не сдающийся в попытках достигнуть результата.       И вот Драко снова стоял рядом с Гермионой, а зверь внутри почему-то опять притих и больше не бился оскалившейся мордой о стальные прутья той темницы, в которую он когда-то его запер.       «Предатель!» — не удержался от едкого комментария Малфой, вновь подмечая, что при виде неё тот лишь мягко мурчал и ластился, как послушный котёнок. Будто чувствовал, что появился шанс, а главное — повод для разгула извращённого воображения.       Драко не торопился. В конце концов, у них ещё было время, да и не в первый раз он навещал её.       — Дрожишь… — скорее, сам себе прошептал он. — А я ведь пришёл к тебе. И знаешь… почему-то всё ещё жду, когда ты сможешь научиться принимать всё, что я тебе даю.       Воображение вновь подкинуло заманчивые очертания, какой он видел её в мечтах.       Покорная и послушная.       Беспрекословно подчиняющаяся любым его приказам.       А главное — смотрящая на него с нежностью и обожанием, со всем тем спектром чувств, которые в совокупности принято называть любовью.       «Даже думать об этом сладко… Или убеждать себя. — Лёгкая тень задумчивости всё же проскользнула на его лице. — Даже если заставлю! Возможно, всё, что я мог бы получить при этом, — лишь тень того, что ты могла бы дать? Такие, как ты, не подчиняются…»       Слишком болезненными становились мысли и начинали перетекать в навязчивую пульсацию возле виска.       «Не важно! Пусть без любви — но всё равно уже моя! И так всё и останется».       Неторопливый молчаливый монолог — всегда так было, когда они встречались. Драко снова позволял себе бесстрастно наблюдать, как его безмолвные слова касались её замученной души и получали отклик в тихих вздохах, словно каждое из них достигло слуха Гермионы.       Пары шагов к ней оказалось достаточно, чтобы она вмиг напряглась.       «Страшно? Тебе страшно, когда я так близко, что моё дыхание оставляет на коже тёплый след? Страшно, когда я так требовательно и с затаённым обожанием касаюсь глубин твоей души? Страшно, когда мой голос из-за тебя становится намного ниже и оголяет каждый нерв? Готов поспорить: если б ты могла, то обязательно сказала бы “Нет”. Хоть это и стало б очередной ложью. И лишь мне известна истина — то, как отражается в глазах твоя патологическая трусость и бесконтрольный ужас… Когда же ты научишься смотреть в мои глаза! А главное — произносить то, что в мыслях, а не то, что требует твоя неописуемая гордость и бессмысленная гриффиндорская отвага?!»       Изящные бледные пальцы плавно заскользили вдоль тонкой кожи женского плеча, ощущая, как вдоль застывшего под этими прикосновениями тела снова пробежала дрожь.       — Скучала по мне, Гермиона? — не ожидая отклика, произнёс Драко.       «Мне важно знать, каким будет твой ответ. И так мучительно ожидать, когда ты всё-таки решишься и произнесёшь хоть слово. Хотя бы звук! Скажи хоть что-нибудь! Пусть это будет хотя бы намёк на стон, на шелест губ. Да что угодно! Только бы не эта оглушающе-отталкивающая тишина».       Грейнджер молчала и отрешённо смотрела совсем в другую сторону, лишь бы не на него.       Словно ей было всё равно.       Ярость вспыхнула, подобно сверхновой, но Драко сумел взять под контроль эмоции и утопить её в бездонных пучинах бурлящего негодования.       Встать к Грейнджер почти вплотную и прижаться оказалось для него куда спасительнее, чем сказать самому себе сотни слов утешений. Объятия казались утешительными и такими родными, что становилось тепло в груди, но почему-то, как и прежде, отдавали скорбью.       «Глупая… Глупая грязнокровка. Знала бы ты, что делаешь со мной. Как мучаешь одним своим существованием. Откуда это всё? И как всё прекратить?»       — Когда же ты заговоришь? — Их бёдра плотно соприкоснулись, и Драко смог ощутить всю боль, которая потоком перетекала от неё. — Странно, что твой болтливый рот теперь так молчалив.       Свободной ладонью он зарылся в каштановые кудри и резко потянул вниз, вынудив Гермиону упереться затылком в своё плечо. Теперь он мог шептать ей на ухо и не бояться, что услышит кто-то посторонний.       Запах сахарной ваты с примесями орхидеи ударил по чувствительным рецепторам и разлился цветочным привкусом вдоль губ. Этот цветочный аромат преследовал его уже давно.       Сладкий.       Вкусный.       Невыносимо волнительный, что губы вмиг пересыхали, а желание в паху становилось почти болезненным и нестерпимым, на пределе сил.       — Иди к чёрту, Малфой! — Её первые за этот день слова звучали как затрещина, от которой обычно звенит в ушах. — Ненавижу! Чтоб ты сдох!       Будто удар под дых. Но Драко знал, что всё так и будет, а потому лишь зажмурился в попытке перетерпеть неизвестно откуда нахлынувшую боль, отдавшуюся в висках оглушающим набатом. Его личная безысходность имела каштановый оттенок и даже звук — такой обычный, но постоянный, с надтреснутыми интонациями, когда он рядом.       Пальцы всё крепче сжимали успевшие немного потускнеть кудри. Ему не нужно было смотреть в глаза Грейнджер, чтобы знать — в них слишком много непролитого отчаяния и обречённости.       Новый всхлип прозвучал не так уверенно, как несколько минут назад, — скорее, смиренно, покорно-сдержанно, но в то же время до безобразия фальшиво. Грейнджер всегда боролась и будет продолжать. Только глупец решил бы, что такая, как она, безвольно сдастся и будет покладистой зверушкой в чужих руках. Но взгляд, который Драко успел поймать, излучал… прощение?!       «Тебе больно… Я чувствую. Мне тоже».       Разжавшиеся пальцы наконец отпустили мягкие на ощупь локоны и переместились на тонкую девичью шею, сжимая и уверенно перекрывая кислород. Так, чтобы была возможность ощутить скользнувшую вдоль тыльной стороны ладони обжигающую влагу пролившихся на щёки слёз и рваный пульс сражающегося за жизнь тела.       Внутренний зверь вновь недовольно колыхнулся, но утробно замурчал, предчувствуя, что скоро получит желаемое блюдо — её мучительные стоны и тихий плач, больше похожий на скулёж.       — Грейнджер, ты непередаваемо прекрасна, когда молчишь. — Злорадную ухмылку не удалось скрыть, но он и не старался.       Драко не следовало прерывать с ней контакт и обходить по кругу, чтобы заглянуть в лицо. Однако желание попробовать в последний раз поймать намёк на чувства оказалось сильнее его.       Всмотревшись в его глаза, Грейнджер отпрянула, насколько позволял крепёж над головой, но успела осознать намного больше, чем следовало видеть. То, что не скрыть под маской надменной холодности и превосходства. То, что не удержать за крепкими стенами в заточении. Его безумие и алчный блеск во взгляде, обращённом только на неё.       «Грейнджер, ты знаешь, что бывает с непослушными девчонками? Нет?»       Изумление уже не скрыть.       «Зато я знаю».       Коварная улыбка непроизвольно расползлась по его губам, напрочь сметая с лица напускное безразличие, и Драко снова наслаждался прикосновениями к манящей запахами цветов коже, склонялся к её успевшим похолодеть от страха губам — всё ещё надеясь получить желаемое, — но временами замирал и ждал, что Грейнджер сама потянется к нему.       Но нет…       Желанные губы ускользали — она вновь отворачивалась, перед этим с презрением оглядывая возникшее на его лице понимание.       «Бедняжка. Неужели ты до сих пор считаешь, что я не получу то, за чем пришёл? Наивная».       Нахлынувшая жажда обладания велела отбросить сдержанность и вновь попытаться испить сладость её губ. Грейнджер снова пыталась отвернуться, от чего касания его губ становились похожими на трепещущие крылья бабочки, зависшей над цветком, но не оставляющей попытки соприкоснуться с чарующей ароматом сердцевиной, отвергающей непозволительную близость.       Запас терпения, которым располагал Малфой, оказался не таким уж прочным и бескрайним, как она считала. Пальцы стиснули нижнюю челюсть, вынуждая Гермиону раскрыть рот и перестать уклоняться от прикосновений. Он до сих пор считал её попытки остановить его забавными и даже в какой-то мере волнующими кровь.       Однако губы, слившиеся в безответном поцелуе, как обычно ощутили только мертвецкий холод и тоску.       Грейнджер застыла и начала вновь сопротивляться, только когда ощутила во рту скольжение настойчивого языка. Напрасное усилие разорвать контакт так и не увенчалось для неё успехом, и, повинуясь силе притянувшей за затылок мужской руки, ей всё-таки пришлось терпеть, пока Малфой упорно искал наслаждение в этой тщетной попытке обрести любовь.       — Да уж, Грейнджер… Такое бесчувственное бревно, как ты, никогда не узнает, что такое страсть, — разрывая поцелуй, попытался отомстить Малфой.       Взгляд серых глаз упал на зафиксированное верёвками предплечье, которое по-прежнему демонстрировало всем уродливую надпись «Грязнокровка». Но не это привлекло внимание, а то, что в прорезях рубцов едва виднелись потускневшие обрывки мужского имени, будто пожранные чем-то… Чем-то зловеще-тёмным, что сумело поглотить знак, указывающий при появлении на предназначенную свыше пару.       Горячий язык скользнул вдоль потускневшей надписи, обводя неразличимые остатки успевших почти исчезнуть символов, и чуть задержался, прежде чем Драко произнёс:       — Твой соулмейт умер? Да?       Он не мог оставить без внимания, как Грейнджер вздрогнула и, попытавшись скрыть волнение, отвела взгляд.       Нельзя придумать большей пытки, чем навсегда утратить дар небес, но в этот момент ему казалось, что так он сможет отомстить за то, что в её сердце нет места для него, а только для кого-то, кто уже покинул этот мир.       «Возможно, Поттер?»       — Да, Малфой… — Впервые он слышал её дрожащий голос. — Мой соулмейт мёртв. Уже давно…       И что-то прозвучало в её словах, что заставило умолкнуть и задуматься.       Какое ему дело до того, чего она лишилась на этой чёртовой войне? Он потерял бы больше, если б когда-то не поддержал родных.       Драко больше не мог смотреть в её глаза, не мог стерпеть тот пустой взгляд, которым она одаривала пол, а потому только надменно хмыкнул и снова остановился позади неё.       Нет смысла медлить дальше. Он знал, зачем пришёл.       Одежды на Грейнджер было не так уж много. Раздался треск рвущихся застёжек и шорох спадающих вдоль бёдер брюк. Единственное, что вечно было для него преградой, — её отсутствующий вид и холодность.       Узкая талия под пальцами показалась слишком тонкой, а лбом он продолжал ощущать, насколько нервно дрожали её руки и плечо, в которое Малфой уткнулся в качестве опоры.       На лёгкие ласкающие прикосновения Грейнджер не откликалась, словно неживая. Его вполне заметное возбуждение, упирающееся ей в бедро, лишь вызывало в ней новые попытки вырваться.       Вдох… Выдох…       «Всё равно не смирится и никогда не примет. Чем быстрее всё закончится, тем лучше».       Малфой коротко провёл ладонью вдоль члена, размазывая выступившую скользкую каплю влаги по всей длине, и сжал у основания, подставляя к входу.       Сухо. Впрочем, как всегда.       — Расслабься… — раздался хриплый шёпот. — И нам обоим будет хорошо.       Драко толкнулся — грубо, резко, без сожаления — и протяжно выдохнул, выражая всеми прозвучавшими интонациями полнейшее удовлетворение.       Скрип верёвки и едва различимый хруст суставов подсказали ему, что Грейнджер опять терпела и силилась сдержать сдавленные стоны вперемешку с пронзительными вскриками, рвущимися наружу при каждом толчке.

***

      Кровь шумела в ушах и с самого начала обдавала ощущением жара вдоль тела. Как только дверь открылась, Гермиона уже знала, что пришёл Малфой. Лишь он мог вначале бесшумно подкрадываться, как дикий зверь, потом играть с добычей, как кот с клубком, а в конечном счёте эгоистично ластиться и требовать внимания.       Только он способен безжалостно врываться в её тело, доводя её до состояния, при котором ослепительные вспышки боли начинали казаться нестерпимыми, а головокружение грозилось перетечь в кромешную, но спасительную тьму. Только он никогда не сдерживался и не заботился о её комфорте. Все его действия казались агрессивными и даже в какой-то мере жадными, в противовес тому, насколько податливой и мягкой была она. И уж тем более он ни на миг не задумывался о взаимном удовольствии, хоть и чувствовал ослабевающее сопротивление.       Гермиона постаралась сконцентрироваться на размышлениях — лишь бы ничего не чувствовать, лишь бы не слышать его низкий шёпот, от которого мурашки бежали вдоль позвонков.       С новым бесцеремонным толчком мир раскололся перед глазами и поплыл от осознания непоправимости происходящего и невозможности вымолвить хоть слово. Искусанные губы заныли от вновь открывшихся трещин, а ощущение крови во рту отдалось привкусом солёного металла. Такого же мерзкого на вкус, как все сказанные им слова и требовательные поцелуи, о которых она до сих пор мечтала. Вот только не о таких.       В который раз она занималась любовью с тем, кого всегда любила — если этот акт насилия вообще можно назвать любовью, — но теперь испытывала лишь желание поскорее умереть.       — Ненавижу тебя, Грейнджер… Ненавижу… — яростно шептал Малфой в промежутках между короткими поцелуями, которыми щедро одаривал её шею и плечо.       Сердце сжалось, а глаза наполнились слезами, готовыми в любой момент оросить пересохшую кожу щёк, доставляя ей не только чувство противной влаги на лице, но и омерзения от собственного бессилия и уймы непоправимых фраз, некогда сказанных друг другу.       «А я люблю тебя… Люблю…» — беззвучно срывались с алых от выступившей крови губ ответные слова, что давно предназначались ему, но так и не были услышанными — ни раньше, ни сейчас.       Может, она слишком тихо их говорила, а может, в мире просто не существовало фраз, способных стать для них залогом счастья.       Да и могла ли она говорить ему об этом, навсегда похоронив его возможность жить, пусть даже в обществе таких, как Реддл? Поэтому привычно подавляемое желание, что заметалось внутри неё подобно электрическим разрядам, так и осталось не высвобожденной блуждающей искрой.       Холодной.       Тусклой.       Угасшей, не успев разгореться.       Голая, беззащитная и бесконечно уязвимая, Гермиона больше не пыталась сопротивляться, принося себя в жертву чужому стремлению обладать. Казалось, так проще пережить подобные мгновения. Так проще убедить себя в отсутствии возможности менять судьбу.       — Ну же, Грейнджер… Нельзя же быть такой холодной и бесчувственной, — Малфой снова пытался заставить отвечать ему, будто это могло хоть что-то изменить.       Она помнила все фразы, которые он мог сказать ей в такой момент, и знала, насколько он мог быть не сдержан, когда страсть захлёстывала с головой, а разум отключался. И сколько бы она ни умоляла его остановиться и прекратить, ровно столько же он делал всё наоборот. Всегда желанные в её воображении поцелуи отдавали не нежностью, а вкусом пепла на губах, а тёплые прикосновения ладоней с каждым разом становились всё прохладнее и крепче, будто его руки боялись отпустить.       И всё сильнее из её горла рвался крик: «Увидь меня! Услышь! Что ослепило тебя так, что ты не можешь увидеть главного?!»       Крепкий захват рук Драко вокруг талии переместился ближе к бёдрам и стал болезненнее, будто стремился передать ей всю скопившуюся ненависть к самому себе: за невозможность отказаться от неё, от наслаждения, которое он получал, ошибочно считая происходящее банальной похотью и слабостью.       С каждым толчком остатки мужского имени догорали на её руке и продолжали жечь предплечье под многочисленными бороздами шрама, становясь для него всего лишь незамеченным последствием. Гермиона терпела.       На этот раз без жалости к себе. Скорее, с желанием, чтоб всё как можно быстрее закончилось.       «Он ведь тоже как-то терпит?»       Несложно догадаться — рука Малфоя всегда страдала от тёмного проклятия. Всего лишь привычный дискомфорт, сопровождавший его постоянно, но ставший для неё причиной сожалений.       — Ну же, Грейнджер… Ну, постони для меня хоть раз, — толкнувшись сильнее, прорычал Малфой и вновь в отместку за отсутствие взаимности прикусил чувствительную кожу возле плеча. Теперь останется очередной след.       «Если б ты только знал, как стонет моя душа. Если б ты только слышал, как больно ей, когда ты смотришь на меня с таким презрением. Твой голос может убивать… И жаль, что его жертвой стали не убеждения, а ростки чувств».       Постепенно усиливающееся жжение между бёдер стало нестерпимым, а запоздалый вскрик всё-таки украсил помещение, отскакивая эхом от холодных стен, и плотно переплёлся с глухим стоном мужского наслаждения. Затылок обожгло тяжёлое дыхание и благодарный последний поцелуй.       Гермиона выдохнула — всё закончилось. Если повезёт, то скоро он освободится от неё и больше не будет испытывать влечение, не оставлявшее его в покое, природа которого так и осталась скрытой с самого начала под чужеродным уродливым клеймом.       — Вот видишь, Грейнджер. Даже такая, как ты, может временами дарить мужчинам кратковременное удовольствие, — подводя итог соития, прозвучал над головой холодный голос Драко.       Гермиона зажмурилась и постаралась сморгнуть слёзы, скопившиеся в уголках глаз.       Даже липкая влага, стекающая между бёдер, не могла причинить ей столько боли, сколько его слова.       Секунду постояв, Малфой отстранился и оправил свою одежду, позволяя Гермионе упасть на холодный пол. Верёвки больше не держали, и только теперь она смогла осознать, насколько занемели руки и ослабло тело.       — Не переживай, Грейнджер, — сегодня вечером ты наконец-то станешь свободной, — осмотрев её перед уходом, добавил Драко. — И если честно, то даже немного жаль расставаться. Но всем последователям вашего Избранного придётся умереть. Так решил Тёмный Лорд.       В серых глазах промелькнул огонёк торжества и сразу же потонул в беспросветной темноте зрачка. Вечная маска ледяной надменности украсила его лицо и окончательно продемонстрировала Гермионе степень её никчемности.       Раньше она сделала бы всё, чтоб навсегда стереть подобное выражение с его лица, но не после того, как узор на предплечье показал, что в мире есть тот, кто мог бы стать самым близким человеком. И всё, чего ей после этого всегда хотелось, — чтобы хоть раз нашлась возможность поделиться этим с ним.       Гермиона ожидала, что перед уходом он скажет хоть что-то. Что-нибудь, что помогло бы ей и придало сил. Но Малфой так и не обернулся, а как обычно закрывшаяся за его спиной дверь выразила всё намного громче, чем слова. И сколько бы она ни силилась смотреть вслед — некоторые вещи всегда остаются неизменными.       Знакомый голос Рона, ворвавшийся спустя несколько часов в разум, отдавал привычными нотками беспокойства и безграничного тепла. Несмотря на то, что чьи-то грубые руки рывком подняли её с ледяного пола и буквально протащили через всё подземелье Малфой-мэнора, она всё ещё чувствовала заботу того, кто, едва переставляя ноги, шёл рядом и временами украдкой придерживал за плечо.       Ей не нужно было ничего рассказывать. Её вид говорил без слов.       — Почему ты не скажешь ему? — в конце концов прозвучал уже знакомый вопрос, прежде чем их грубо впихнули в переполненный Пожирателями зал, нетерпеливо ожидающими показательную казнь. — Это может спасти тебя, — не теряя уверенности, продолжал нашёптывать Рон, за что сразу же получил ощутимый удар под дых от сопровождавшего их мага.       Когда-то она уже слышала подобное от Гарри. А ещё до сих пор помнила его преисполненное тревогой выражение лица и отражающие абсолютное непонимание глаза. Тогда она лишь заливисто смеялась и, приобняв его, сказала, что Малфой всё равно не станет верить. И только грусть в её глазах с тех пор осталась неизменной.       Его кровь чиста, и Драко вовсе не из тех, кто стал бы связываться с грязнокровкой. Всё это ошибка свыше, и оставалось разве что надеяться, что когда-нибудь он сам всё поймёт, ведомый внутренним чутьём.       Почувствует.       Сумеет распознать в ней родственную душу.       Ведь иногда достаточно мгновения, чтобы проскользнуть искре. Пусть даже между заклятыми врагами.       Гермиона не отвечала, а Рон не переставал задумчиво смотреть на статную чёрную фигуру возле Тома Реддла.       Странно, но в этот раз Малфой выглядел не только повзрослевшим, но и утратившим оттенки юношества. В нём больше не было детской непосредственности и прежнего высокомерного задора, к которому она привыкла с первых лет вражды. И что-то подсказывало Гермионе, что лучше бы он, как раньше, плевался гадостями при встрече с ней в стенах школы, чем, как сейчас, стоял среди убийц, являя собой полнейшую невозмутимость и безразличие к происходящему.       «Тогда он хотя бы выглядел живым».       В пустом и отрешённом стальном взгляде не нашлось ни капли сострадания ни к ней, ни к Рону. Только очередное подтверждение её словам.       «Да, Малфой… Мой соулмейт мёртв».       На мгновение ей показалось, что ненависть вновь вспыхнет в Роне настолько ярко, что он не сдержится и вопреки её желанию всё выскажет Малфою — успеет до того, как всё для них закончится. А значит, ей осталось только покрепче обхватить его ладонь и чуть потянуть к себе, вынудив оторвать взгляд от Драко.       Финал казался близким. Рон понимал. В успевших потускнеть глазах читалась бесконечная печаль. Ему хотелось, чтоб она жила. Но почему-то её губы продолжали повторять:       — Прошу, не говори ему… Он будет сожалеть о том, что потерял.