Пыточная - мой новый дом

С чего бы начать? Думаю, начнём с начала. Приятного чтения~ Гоголь - чудесная омега и единственная в организации "Крысы Мёртвого Дома". Вот уже давно он до беспамятства любит Фёдора, жестокого альфу и главу этой же организации, которому, казалось бы, абсолютно наплевать на своего подчинённого. Но все не так гладко в жизни Гоголя... Нет, даже не так. День изо дня Николай по настоящему, искренне боится жить. Ведь не известно, когда Фёдору придёт в голову идея вновь попытать Николая в тёмном подвале, откуда обычно не выходят живыми жертвы Достоевского. Это происходит уже... долго. Николай даже не помнит, когда это началось. Просто однажды ему внезапно захотелось спать, он не подозревая ушёл в свою комнату и уснул на кровати, а проснулся... проснулся уже в пыточной, прикованным ко стулу. И пошло-поехало. Нет, не каждую неделю, не каждый месяц, здесь нет определённого промежутка времени, когда это происходит. Бывает, он может целый месяц ходить без ран, весёлый и бодрый, а бывает, что каждый день он просыпается от боли, вновь прикованным. И ничто, ничто не может заставить Фёдора сжалиться и прекратить эти мучения. Сегодня, таким прекрасным солнечным летним днём, Гоголь вновь открыл глаза и вновь... содрогнулся, очнувшись в этой до боли знакомой комнате. До боли - в прямом, самом прямом смысле этого слова. "Нет, прошу, только не сегодня! Умоляю, не сегодня!" Но нет, это был не кошмар, не муляж, не плохой сон, не шутка и не розыгрыш. Это было правдой, жуткой действительностью. Он вновь чем-то не угодил Фёдору. - Доброе утро, Николай - раздался холодный голос у него над ухом и Гоголь вздрогнул от неожиданности. - Дос-кун, прошу... - сразу шепчет он, уже понимая, что сейчас произойдёт. - Просишь? Чего? Ты и вправду веришь, что я отпущу тебя? - так же холодно отозвался Достоевский. Не дожидаясь ответа он провёл тонким лезвием по шее - эрогенной зоне Николая. Чувствительной зоне. Тот напрягся, жмурясь от боли и чувствуя, как кровь струйкой сбегает по шее и теряется в одежде. Он попытался забыться, не думать ни о чём, но звонкая пощёчина грубо вернула в реальность. До этого времени ему, можно сказать везло - во время течки Достоевский никогда не трогал его. Он не знал, что у Николая течка, просто не трогал, так случайно получалось. А вот сегодня не повезло - жребий брошен и нет назад пути... течка. Прекрасная омега в добавок к сегодняшним мукам в тёмной, сырой камере получила тянущую боль в животе и желание альфы. Прекрасно, что может быть ещё хуже? Он тихо застонал, когда Фёдор, что почувствовал чудесный запах омеги, не сильно укусил его в шею. Зубы пришлись прямо по ране от лезвия. - Дос-кун... не нужно... Но договорить ему не дал вскрик, когда зубы сильнее впились в кожу, оставляя метку. - Я сам решу, что нужно, а что нет - сухо ответил Фёдор. Он подцепил пальцами жилетку, провёл вниз, расстёгивая пуговицы. "Нет, нет, Дос-кун, нет! Вы же не собираетесь..." - беспомощно думал Николай, когда и рубашка полетела на пол. Конечно, он любил Фёдора и мечтал о взаимности, но не такой. Он никогда не хотел быть выебанным в камере пыток предметом обожания, да ещё и по природному желанию, а не от любви. Так жестоко и обидно, жутко обидно. Федор нежно покрывал грудь поцелуями, но от этого Николаю лучше не становилось. От этой мнимой нежности и ласки хотелось блевать, и Гоголь дернулся в попытке встать со стула, но ремешки на ногах и руках помешали это сделать. Тянущая боль в животе усилилась, тело стало горячим, между ног быстро стало мокро. Он закусил губу до крови чтобы не взвизгнуть, когда Достоевский стянул с него полосатые штаны и бельё, отбросив их в сторону. Было очень неловко оказаться совершенно без одежды, когда Фёдор был полностью одетым. Достоевский отцепил руки и ноги Николая от стула, закинув его колени себе на плечи для большего удобства. Животные инстинкты брали своё, Достоевский грубо вошёл в омегу, истекающую смазкой, сразу двумя пальцами под болезненные стоны, и не давая хоть немного привыкнуть, начал раздвигать их на манер ножниц, другой рукой придерживая Колю за талию. Тот лежал лопатками на толстой спинке стула, чтобы не упасть, приподнимаясь руками над сидением. По пыточной разнёсся вскрик, когда пальцы резко вышли, сразу заменившись членом. Фёдор не дал много времени привыкнуть, начиная двигаться и причиняя сильную боль. Стоны омеги стали громче, переходя в болезненный полукрик. Он обхватил руками шею Фёдора, обнимая его для большего удобства, и царапал ногтями спину мучителя. Боль затмевала приятные ощущения, когда член задевал простату, а природная смазка смещалась с кровью - Федору все-таки удалось его порвать. Он остановился, когда его семя растеклось по животу Николая - он не знает, как смог остановиться, но беременные омеги ему в организации не нужны. Тот кончил следом, открыв рот в беззвучном стоне. Фёдор поднял взгляд на своего подчинённого, что обессиленно опустился на стул. Глаза были закрыты, тот мелко дрожал. По щекам покатились солёные слёзы, и он тихо всхлипнул, закрывая лицо руками. Достоевский впервые видел, чтобы Гоголь плакал. Он считал слёзы проявлением слабости, но точно знал - Николай не слабый. За несколько лет сотрудничества он был только несколько раз ранен на заданиях, какими бы сложными они не были - он возвращался живой. Он терпел издевательства Фёдора и не переставал любить, преданно исполняя приказы не хуже Гончарова. При всём этом после всех пыток он обрабатывал свои раны и спешил с счастливой улыбкой на лице выполнять новые поручения. Гоголь не был слабым, но в этот раз Фёдору удалось сломить его неунывающий дух, в этот раз он переборщил. Достоевский провёл рукой по светлым волосам, чувствуя укол вины. Он нахмурился, явно недовольный тем, что в его черном сердце ещё осталось место для таких жалких чувств, как жалость. - Только не плачь - беспомощно шепчет он, не зная, что делать в такой ситуации. Ударить? Может, если он вновь ударит Гоголя, тот перестанет реветь, как девчонка?Он злится на себя и на свою беспомощность, не понимает, почему не знает, что делать. Он же превосходный стратег и прирождённый гений, так почему же сейчас мысли начинают путаться? Он вдруг нежно обнимает Николая, решив не думать сейчас совсем. - За что? Чем я так не угодил тебе, что ты так ненавидишь меня? - спрашивает он, поднимая голову от чужой груди и заглядывая в фиолетовые глаза И правда, чем? Фёдор не знал этого. Почему он так относится к Николаю? Ненавидит? В любой другой ситуации он бы согласился - да, мол, это ненависть, и убедил бы себя в этом, но нет, это явно не ненависть или обида. Как бы глупо это ни звучало, но это любовь. Достоевский не умеет показывать чувства, да он и не задумывался над этим. А зачем? Куда легче ведь избивать Николая, думая, что ненавидит его, чем просто хорошенько поработать своими гениальными мозгами и признаться в любви. - Я не ненавижу тебя. - так же тихо отвечает Фёдор. Молчание длиться ещё несколько секунд, прежде чем главная крыса выдавливает из себя правду - Я тебя люблю. И вновь молчание. Всхлипы прерываются, Гоголь в замешательстве смотрит на своего мучителя - Что? Ты? Меня? Любишь? - шепчет он практически одними губами. - Я. Тебя. Люблю. - отвечает Фёдор на вопросы. - Ты только сейчас мне это говоришь? Вот сейчас, после всего этого? Дос-кун, ты серьёзно? - Я раньше сам не знал этого. Как бы абсурдно это ни звучало, но да, только сейчас - отвечает он, возвращая себе холодность, но лишь на пару мгновений, потому что эту равнодушную маску вновь разбивают ответом: - Я тоже. И уже давно. - слабо, одими уголками губ улыбается Николай, пытаясь показать что всё в порядке. Они вместе обработают раны и ещё раз обсудят все это, после чего Гоголь уйдет в свою комнату и по привычке запрет дверь на замок, ещё не до конца доверившись Федору. Завтра Достоевский вновь поможет ему с течкой, но уже с добровольного согласия его омеги, Николая. И будут жить они долго и счастливо.