Красавица во вражеском стане

      Бордель «Пион и соловей», что до войны принимал богатых клиентов, а теперь и господ средней руки, Цзян Чэн нашел быстро. Больно приметно высились крикливо-розовые, хотя и малость облупившиеся, стены.       В кошельке Цзян Чэна позванивали монеты, и хватило бы их на многое, и еще бы с горкой осталось, но как же не хотелось тратить лишний слиток!       Как всегда в такие минуты в ушах звенел матушкин голос.       «С ума сошел! Над тобой будет смеяться вся Поднебесная, а надо мной — все царства Яньвана! Бесхарактерный трутень! Ты никогда не превзойдешь меня, а ведь твоя мать мучилась больше суток, когда рожала тебя!»       Цзян Чэн остановился. Подышал.       — Глава ордена, — охранники переглянулись, — что-то?..       Его так и распирало выбранить их за неуместную заботу. Казалось, эти вечно хмурые заклинатели, немного похожие на Иньчжу и Цзиньчжу, не уважают главу своего ордена и про себя смеются над его сентиментальностью.       — Все хорошо. Вспомнил, как нас с Вэй Усянем здесь чуть не поймали.       Цзян Чэн пошел вперед, чуть замедлив шаг. Он знал, что последует дальше.       «Нехорошо платить черной неблагодарностью людям, которые помогли тебе в час нужды и сами рисковали жизнью».       «Цзян Фэнмянь, ты такой благородный, так хочешь помочь всем, но ни минуты не думаешь, как будут жить твои дети! Подумать, кто платит за твою хорошесть, не для главы ордена Юньмэн Цзян, который, между прочим, погиб из-за твоей глупости?! Что тебе стоило оставить этого мальчишку на улице, или отослать с моих глаз долой! Ты всю жизнь поступал мне назло!»       «Моя госпожа знает, что это не так».       Эта твердость в голосе отца не позволила Цзян Чэну развернуться и уйти от крикливо-розового дома. Он ровным движением протянул слуге свою карточку и пожелал говорить с хозяйкой.       — Не подойдет ли главе ордена Юньмэн Цзян управляющая?       — Позовите хозяйку.       Цзян Чэна провели в гостиную, не так давно обставленную заново. С балкона второго этажа на него поглядывали изящные барышни. Они весело смеялись, прятались за веерами и бросали из-под ресниц лукавые взгляды. Цзян Чэн отпустил к ним охранников, сказав, что нехорошо прийти в гости и не сделать почтенному заведению хоть часть выручки. Это будет некрасиво, а о Юньмэн Цзян может пойти дурная слава.       За двух красивых молодых мужчин девушки едва не передрались, но решили, что установят очередь полюбовно, чтобы всем досталось.       Принесли чай, отдававший сладкой свежестью.       Пока Цзян Чэн пил, в голове вновь зазвучали голоса родителей. Матушке не нравились слишком яркие картины на стенах — никакого вкуса, ни игра здешних барышень на гуцине — вполне сносная, здесь же не Гусу Лань, ни сама Цзян Чэнова затея. Вдобавок, он заметил под своими ногами темное, будто чрезмерно замытое пятно, какие бывают лишь от крови и виноградного сока. На войне Цзян Чэн видел все и делал почти все, но нахлынувшие на него чувства были столь сильны, что он сжал кулаки. Матушка вновь закипела гневом. Отец... ох, отец сказал только одно: «Делай или не делай».       «Цзян Фэнмянь, ты как всегда, ты что хочешь, чтобы Яньли... Чем ты думал?! Тебе при жизни было плевать на родных детей, ты все отдавал чужим! Ты никогда не видел дальше собственного носа! Полюбуйся, к чему это привело, и как сын позорит нашу память! Это все твое влияние и твоя кровь! Как хорошо, что твоя мать, А-Чэн, не дожила до этого позора! Ну да, ведь твой отец не любил ни меня, ни тебя! Одна я, я! Я обо всем беспокоилась! Продавать мои драгоценности после всего…»       Голову Цзян Чэна будто охватило раскаленным обручем. Запахло маслом камелии, аромат которой он не выносил. Нет, пожалуйста, не сейчас!       В тот день в гостиной тоже пахло камелиями…       Нет, не ими. Чайным и пионовым маслом, которые кружат голову и хорошо отбивают запах крови и требухи.       Он здесь по своему желанию. Больше того, когда он сказал Вэй Усяню и Яньли, зачем едет, сестра первой поддержала его.       Внутри его разума отец говорил с тем же мягким тоном, что и Яньли:       «Третья госпожа Юй, довольно. Ты прикрываешься благом детей, как щитом. Тебе все равно больше не носить ни феникса, ни заколок. Живые должны заботиться о живых, а не угождать мертвым».       Перепалка вспыхнула бы с новой силой, но тут к отцу присоединился третий голос, который молчал гораздо больше, чем его обладатель в жизни.       Спокойно и весело Вэй Усянь задал один единственный вопрос:       «Шиди, а что изменится? У тебя вырастут копыта, рога и хвост? Ты сам-то чего хочешь?»       Больше всего на свете Цзян Чэн хотел перестать чувствовать стыд и скорее покончить с делом.       Наконец, пришла хозяйка: статная женщина в одеянии цвета цин, красиво причесанная, но чрезмерно румяная. Волосы она красила жгуче черным, но у корней все равно пробивалась седина.       — Приветствую главу ордена Юньмэн Цзян. — Женщина низко поклонилась и заговорила с необыкновенной любезностью. — Приветствую того, кого во всем Юньмэне уважают и любят, нашего господина Цзян Ваньиня, красотой и добродетелью подобного лотосу, поднявшемуся из озерной тины!       Она мастерски делала вид, что видит Цзян Чэна впервые.       — Чем наше заведение может быть полезно Саньду Шэншоу? И чем может быть полезна эта слуга?       По-хорошему, сюда стоило отправить кого-то из подчинённых или Вэй Усяня. Тот бы живо все обставил.       Но Цзян Чэн хотел поступить правильно.       — Приветствую хозяйку пионового сада. У меня необычная просьба.       Хозяйка тонко улыбнулась.       — Нет такой просьбы, которую эта слуга не была бы счастлива удовлетворить. Какие цветы предпочитает Саньду Шеншоу? Бутоны, полураспустившиеся или зрелые? А может, вы цените прелесть увядания? Или, наоборот, белые камелии?       То есть, вроде как неискушенных девственниц. Нет, надо было точно посылать Вэй Усяня!       — У вас работала женщина по имени Сы-Сы. Я хочу ее видеть.       Хозяйка прикрыла лицо рукавом.       — Право, мне неловко. Сы-Сы в самом деле работала у нас и пользовалась успехом... Однако за прошедшие три года обстоятельства… переменились.       — Она умерла?       — Перешла в другое заведение. Ее хотел выкупить в наложницы купец, но его жена... наняла громилу, который изуродовал ее. Нам пришлось расстаться. Но у нас служит немало знающих женщин, и если вы позволите...       — Не стоит. Мои люди за время войны позабыли, что такое красота. Будет хорошо, если ваши барышни им напомнят. За ценой дело не встанет.       — Не сомневаюсь.       — Где теперь служит Сы-Сы?       — Этого слуга не знает. Вряд ли эта женщина покинула Юньпин. Возможно, она принимает в снятых комнатах. Ни в один пионовый дом с таким лицом не возьмут. А больше она все равно ничего делать не умеет.       — Спасибо. Не беспокоят ли вас неуживчивые соседи?       Так по всему Юньмэну называли нечисть и неупокоенных мертвецов. Хозяйка ответила все так же вежливо и любезно:       — Нет, что вы. Ваши замки и печати стоят крепко, и мы спокойно спим.       Расплатившись за охранников, Цзян Чэн ушёл.       Щеки его горели. Называется, сыграл в благородство! Теперь что же, искать эту шлюху по всему Юньпину?       Он хотел все бросить, но это бы значило, что матушка права, и Цзян Ваньинь, герой войны, самый молодой глава ордена в своем поколении — и впрямь ни на что негодный глупец.       В растерянности он отправился в сосредоточие жизни Юньпина. На городской рынок.       Этому приему Цзян Чэна научил отец. «Хочешь узнать самые свежие новости и послушать, что на самом думают люди — иди на торг». Матушка ворчала, что благородному господину нечего околачиваться среди сброда, но Цзян Чэн больше всего ждал, когда отец позовет его и негромко начнет о чем-то рассказывать. Спрашивал отец после этого строго, да и требовал много. Очень много.       Потом до Цзян Чэна дошло, что, увидев обожаемого главу, торговцы и покупатели говорили либо слишком хорошо, либо, наоборот, плохо. Когда возмущенный Цзян Чэн выложил это отцу, тот лишь пожал плечами: «Тогда дели на пять, а то и на десять. Смотри своими глазами».       Легко сказать, свои глаза пойди найди!       Эх, какой рынок был у них Юньмэне, чего на нем только не продавали! И пряности из страны Тяньчжу, и благовония, и драгоценные шелка, и лес, и хороший уголь, и рис всех сортов, и глину, и камень, и фарфор, а как готовили, сковородку съесть можно было!       С Яньли, конечно, никто сравниться не мог, но лет в тринадцать-четырнадцать, когда они с Вэй Усянем за год превратились в две жердины со спицу толщиной, Цзян Чэн уличную еду уминал за обе щеки. Острая курица в сорока травах казалась тем вкуснее, что знаешь — застукают тебя с крылышком, так получишь нагоняй дома. Но тогда они с Вэй Усянем только что гвозди не ели. Один раз даже пробовали жареных сверчков и личинки тараканов, потом два дня блевали дальше, чем видели, и заедали древесным углем.       Теперь от Пристани Лотоса остались головешки, Юньмэн только начал отстраиваться после войны, а купцы спешили в почти не пострадавший Ланьлин. Цзян Чэну и его людям приходилось считать каждый юань. По закону, Юньмэн Цзян полагались выплаты и возмещения, но пройти они должны были лишь через три месяца, а есть люди хотели уже сейчас.       Здешний рынок, конечно, уступал во всем юньмэнскому: товары стоили дороже, а про качество говорить не приходилось. Подумать только, выдавать дешевую подделку за настоящий фарфор Цзиндэчжэнь! Цзян Чэн так разозлился, что выбранил торговца до десятого колена, а уж когда ему попытались всучить якобы яшмовую вазу для утех — на ощупь совсем как живая женщина, господин, — чуть не проклял дурня.       На рынке, однако, никто не знал, где искать Сы-Сы, и Цзян Чэн, изрядно продрогнув, вернулся в гостиницу, где заказал пряный суп с креветками и тыквой, свинину в меду и исходящие соком яблоки в карамели. Мальчишка-подавальшик смотрел на него с легким ужасом:       — Не принести ли господину угля?       — Не надо. Вина еще не забудь. И перцу побольше!       Все, что Цзян Чэн мог наесть, сгорало во время ночных охот. Или войны. Мальчишка хитро, по-вэйусяньски, подмигнул ему.       — Это само собой!       Готовил здешний повар, будто служил в небесных чертогах. Тыквенный суп благоухал так, что можно было забыть свое имя и продать десять лет жизни. Когда принесли свинину с ломтиками имбиря, Цзян Чэн спросил у мальчишки-подавальщика:       — Ты знаешь женщину по имени Сы-Сы?       Мальчишка положил ему на колени льняное полотенце.       — Что опять натворила эта бешеная?       — Дело у меня к ней.       — Простите, молодой господин, но этот слуга не знает.       Цзян Чэн взялся за палочки. Не то чтобы мальчишка был так уж неправ, но… если узнают, что Саньду Шэншоу, добродетельный герой войны, дважды обязан жизнью шлюхе, что скажут люди?       Он запил вином очередной кусок свинины.       От того времени в памяти Цзян Чэна мало что осталось. Они с Вэй Усянем скрывались от людей Вэнь, которые травили двух мальчишек, как диких зверей. Если бы не помощь того заики и его ядовитой сестрицы, поймали бы их сразу же.       День за днем из загоняли в угол.       Вэй Усяню пришла в голову мысль бежать ниже по течению в Юньпин, а дальше… дальше они не загадывали. Их обоих не научили видеть больше, чем на два шага. Выжить бы.       Смешно звучит, но он, заклинатель и воин, ухитрился подхватить воспаление легких и никуда не годился, как боец, а Вэй Усяню так и вовсе был обузой.       Передвигались они по ночам, тщательно заметая следы, но все равно, что сделаешь с умелыми и безжалостными людьми, которые охотятся за тобой, а любая ночная тварь притом жаждет твоей крови? За три дня они дошли до Юньпина. Цзян Чэн сделался совсем плох. От смерти его спасали лишь вливания ци Вэй Усяня. Этот дурень прежде не делал подобного, в первый раз потерял сознание и чуть не отправился в палаты Янь-вана. Цзян Чэн так разозлился, что долго и хрипло кричал, а после отходил названого братца поленом.       Полено раскололось.       Но они все же дошли до Юньпина, злые и отощавшие, прошмыгнули за городские ворота, смешавшись с толпой. Что делать дальше — не представляли оба. Вэй Усянь оттащил его в аптеку, хотел было расплатиться с хозяином услугами…       Их сдали. Слишком приметными и высокими были оба, слишком выделялись в толпе. Троих Вэней Вэй Усянь зарубил мечом, еще двоих полуживой от болезни Цзян Чэн удавил Цзыдянем, непрерывно кашляя и чихая, а дальше… дальше они удирали от Вэнь Чжулю. Очень уж Сжигающему Ядра нравилось безнаказанно распускать руки. Удача была не на их стороне, они неминуемо бы попались в тупик, и песенка их была бы спета, если бы…       Если бы дверь крикливого розового дома, его черного входа с переулка, не распахнулась, и их обоих не втащили внутрь за шкирку тонкие, пахнущие маслом камелии руки.       — Птенцы, вы откуда?       Напротив Цзян Чэна стояла невысокая женщина с пышной грудью и очень тонкой талией, в полупрозрачном платье из розового газа.       — Из Юньмэна, госпожа, — только и смог сказать Цзян Чэн, прежде чем свалиться без чувств.       Очнулся он от запаха супа и лекарств, головной боли и голода.       — Ты спал два дня, — Вэй Усянь помог ему сесть. — Я чуть кладку не прогрыз. Давай, поешь.       — Я не хочу.       Чувствовал Цзян Чэн себя скверно. Так скверно, что кишки аж запели. Он хотел сдохнуть.       Этот дурень, его старший названный братец, пакостно захихикал и зачерпнул варево фарфорой ложкой.       — Давай-давай, Чэн-Чэн, ложечку за победу…       — Отстань!       — Ложечку за оторванную голову Вэнь Чао..       — Я не младенец!       — Ты — бука. Ложечку за повешенную Ван Линцзяо…       Цзян Чэн отобрал у него миску и ложку.       — За повешенную Ван Линцзяо я что угодно съем, — на вкус суп был той еще мерзостью, — где мы?       — В борделе «Пион и соловей».       Цзян Чэн так удивился, что чуть суп носом не пошел, какое позорище!       — Подождать не мог?       — Но ты же спросил.       Его так и подмывало спросить, чем это Вэй Усянь расплачивается с хозяйкой за молчание, ведь известно: шлюхи — самые гнусные и подлые из женщин. Вэй Усянь понял все по выражению его лица:       — Чем-чем, портретами здешних барышень, талисманами от зачатия и еще нечисть гоню из подвала. Хозяйка разрешила остаться, пока ты не поправишься.       — Я этого не забуду.       Едва Цзян Чэну стало лучше, и он перестал хрипеть, как висельник в петле, как он со скандалом и швырянием подушек выбил себе право помогать Вэй Усяню.       — Я тебе что, чахоточная лебедь?       — Я обещал госпоже Юй и дяде Цзяну тебя защищать.       — И что?       — Я старше.       В любой другой день Цзян Чэн бы проскрипел зубами, потому что так оно и было, но… но теперь у него был довод весомее.       — Я глава твоего ордена. И у меня Цзыдянь. Мне надоело считать мух на потолке!       Вместо того чтобы принять его слова и послушаться, а после посмеяться над дурацкой перепалкой, Вэй Усянь посмотрел на него с беспокойством:       — Шиди, я стараюсь колдовать тихо, чтобы меня не услышали. Вэни все еще здесь и не поймали нас только чудом.       — И как же ты выкручиваешься?       — Как-как, — здесь Вэй Усянь принялся вовсю ржать, — учитель Лань этого бы точно не одобрил. Народными средствами — это раз. А два…       Вэй Усянь прижал лодочкой руки к лицу и провел от подбородка к волосам. Сначала ничего не происходило, а потом — названый братец как будто стал тоньше в чертах, меньше ростом и вообще превратился в здешнюю барышню!       Цзян Чэн порадовался, что сидит.       Чертовка из Вэй Усяня получилась столь убедительная, что Цзян Чэну сразу захотелось взять палку. Охранять, само собой, от желающих опрокинуть царство, а не побить. Хотя и это тоже.       — Ну, ты даешь, — он не мог сдержать восхищения пополам с завистью, — а ну, покажи еще раз!       Вэй Усянь показал. А потом еще раз, теперь прикинувшись старухой. Ну как, боевой бабкой.       — Откуда?!       — Стащил в прошлом году книжку у одного купца-варвара, который нам не заплатил, пока мы шлялись без денег.       Да, точно, это было состязания лучников. Они оба тогда удрали от матушкиного гнева на несколько дней, но деньги закончились так не вовремя!       — Она же написана не по-нашему!       — И что! Я картинки смотрел. Правда, там было все больше про вызов духов и про игру тучки с драконом. И гули у варваров скучные, волосатые и с копытами. Да и нарисовано не очень. Плохо у них с художниками.       Ту книжку Цзян Чэн помнил и кражу ее всячески одобрял. Во-первых, книга была красивая: в кожаной обложке, украшенная серебром и лиловыми камнями, она так и молила: «Стащите меня, молодой господин, у этого скучного хапуги, я вам пригожусь». Во-вторых, от нее веяло чем-то странным, крест на обложке это только подтверждал. Вэй Усянь потом сказал, что это роман о жизни благородного ученого вроде Кун-цзы, который пытался научить варваров вежеству, но потерпел неудачу, потому что один из учеников не подготовился к восьминогому сочинению и написал донос. Ученого повесили (спасибо, что не расчленили), а он взял, да и вернулся, потому что от выполнения своих обязанностей настоящего учителя не освобождает даже смерть! Это при том, что благородный ученый был незаконным сыном тамошнего вельможи, но тот ничего не сделал, чтобы спасти сына. Видно, у вельможи их больше, чем блох у обезьяны, а толковых так и вовсе каждый первый.       И такую полезную книжку вместе со всем их добром и сокровищами умыкнут к себе Вэни!       Убрав волосы в пучок и одевшись, Цзян Чэн отправился говорить с хозяйкой и пообещал ей за помощь снизить налоги. Та лишь отмахнулась.       — Уцелейте сначала, молодые господа. И благодарите Сы-Сы. Она убедила меня, что помочь вам — дело выгодное.       Сы-Сы звалась та самая женщина, которая спасла их с Вэй Усянем. Она не стала принимать ни благодарностей, ни поклонов, а сказала:       — Я что, должна была смотреть, как вэньский головорез убивает двух мальчишек?       И хотя Цзян Чэну еще было невыносимо больно от смерти родителей и всего ордена, в тот день он понял, что даже самые презренные и подлые люди способны на благородство.       Вместе с Вэй Усянем он взялся очищать подвал от нечисти, там ее водилось видимо-невидимо. Сначала они думали, что дело в сильной иньской энергии, учитывая ремесло здешних барышень-цветов, это многое объясняло. Пока на третий день, вычерпывая воду ведрами, они не нашли лютого мертвеца, спрятанного в тайной комнате! Разложение сильно обезобразило лицо, плоть будто стекала с костей. Этому способствовала яма с известью, в которой он лежал. Угомонить мертвеца получилось с большим трудом. Увидев его, хозяйка позеленела:       — Да это же старший брат моего покойного супруга! Сколько он мне крови попортил!       После этого уважение к Цзян Чэну и Вэй Усяню взлетело на недосягаемую высоту. Хозяйка присылала обед от своего стола, барышни — ароматные мешочки, Сы-Сы… эта женщина объявила во всеуслышанье, что Вэй Усянь и Цзян Чэн — ее племянники и приехали навестить.       — Спасибо вам, тетушка.       — Пожалуйста, племяннички.       Сы-Сы была самой опытной женщиной в борделе. Успех ее шел на спад, и поговаривали, что скоро она выйдет в отставку, ведь клиентов у нее становилось все меньше. Трудно быть красивой в такие годы. Продавала она, скорее, не свое тело и утехи, а мастерство танцовщицы.       Танцевала она в самом деле превосходно, хоть и непристойно. Цзян Чэну после того, как он увидел текуче-соблазнительный танец, обещавший все земные удовольствия, пришлось обливаться ледяной водой, а после сидеть в медитации.       Вэй Усянь находил это забавным, как и многое другое.       — Да она же мне в матери годится!       — Шиди, чьи-то матери все равно женщины. И бабушки тоже.       Цзян Чэна едва не затошнило от отвращения. Вэй Усянь кинул в него персиком, а потом долго бегал вокруг ширмы, уворачиваясь от ударов, и хохотал.       Он ничуть не изменился, живя среди здешних барышень, был так же остроумен, ядовит и весел, и лишь иногда смотрел так темно и зло, что Цзян Чэну делалось не по себе. Вэй Усянь с лёгкостью поладил со здешними обитательницами, которые заглядывались на него… да как рыбаки на молодую госпожу с нежным голосом и маленькими ножками!       Цзян Чэна это раздражало. И не потому, что он сам с трудом сходился с людьми, а потому, что веселые девицы пускали слюни на его старшего брата, который ничего не замечал!       Наоборот, добрая душа, принялся давать барышням советы, как лучше принарядиться и накраситься, и даже взялся помогать! Цзян Чэну на это смотреть было противно, потому что, во-первых, у Вэй Усяня отлично получалось, а во-вторых, девицы, позабыв свое положение и звание, перевлюблялись в него, как кошки, и даже звали его Сянь-цзе, и стихи просили почитать, и веер разрисовать, а этот дурень и не отказывал, а те пользовались и веселились.       — Сянь-цзе, ты такая хорошенькая, что я бы на тебе женилась и любовалась!       — Сестрица Чжун, зачем же тебе болтливая и ветреная жена? Давай я тебе лучше лотосы на счастье нарисую?       — Лучше фениксов! На счастье!       Хотя изобретенная Вэй Усянем маскировка была проста, как медная монетка, Цзян Чэн считал, что скорее умрет, чем изменит свой облик на женский.       Потому что быть женщиной для утех и для многих — да что же может быть хуже?! Только участь обрезанного рукава в фуцзянском союзе, когда мужчину ставят на положение жены!        Тем более, эти девицы друг друга люто ненавидели, и чуть что — сцеплялись по любому поводу. Растаскивала их та же самая Сы-Сы, которая не стеснялась выписывать оплеухи и браниться, как матрос в порту.       Но если остальные девицы держали свои охи-вздохи при себе, то стервища по имени Аньсинь твердо вознамерилась Вэй Усяня трахнуть! Пока Вэй Усяню удавалось ее оттирать и отваживать, и сводить все к шутке, но Цзян Чэн не сомневался, рано или поздно эта склочница зажмет названого братца в темном уголке и… Он напоминал себе, что Вэй Усянь все-таки воин и, в случае чего, десяток вэньских псов (с каждым днем в городе их становилось все больше) прибьет без меча и ядра, но видеть, как на него положила глаз столь низкая падаль, оказалось выше его сил.       Пока помогала вежливость Вэй Усяня и помощь Сы-Сы, которая на особо грубое домогательство, когда Аньсинь вздумала предлагать не только Вэй Усяню, но и Цзян Чэну возлечь с ней, пнула товарку под зад и грозно сказала:       — С ума сошла, дура?! Не твоего полета птица, не про тебя эти розы… то есть хризантемы цвели!       Цзян Чэн хотел провалиться сквозь землю, а старший братец громко и гнусно ржал, привалившись к стене!       Ничего они не розы! То есть не хризантемы, вот же похабщина! Цзян Чэн вспомнил, как брезгливо оттолкнул от себя Аньсинь, попытавшуюся схватить его ниже пояса, и с трудом подавил тошноту. Будь Аньсинь мужчиной, давно бы получила Цзыдянем, но… рядом ходили псы ордена Вэнь, а мужские стати у Аньсинь от одного желания ударить не выросли бы!       Сы-Сы пнула ее под щиколотку.       — Не про меня! — Аньсинь вывернулась и полезла драться. — Когда еще будет возможность трахнуть красавчика, а не обвислую образину, у которой яньский корень за пузом не видать! А что такого, они сами пришли в бордель и пусть спасибо скажут, что хозяйка добрая и не заставила их отрабатывать за…       Аньсинь и Сы-Сын неизбежно бы сцепились снова, если бы сверху на них не вылили кувшин ледяной воды!       — Сестрица Аньсинь, — зазвучал безупречно вежливый голос, — уймите воображение и помните свое место.       Наверху лестницы стояли две очень красивые барышни-близняшки, не принимавшие участия в склоках. Цзян Чэн различал их по родинке: у старшей — барышни Цинъин — под правым глазом была небольшая родинка, придававшая ей еще больше очарования, у младшей — барышни Цинъянь — нет. Работали сестры вместе и редко спускались вниз. Они происходили из уважаемой семьи, получили достойное образование, играли на музыкальных инструментах, хорошо пели и, уж верно, могли бы составить счастье человека порядочного, но отец спустил все их состояние и приданое жены за игрой в вэйцзы, а во время последней партии поставил на кон дочерей. Проиграв, он повесился, а девушек, несмотря на возражения дяди и тети, в счет долга продали сюда.       Цзян Чэн жалел обеих, но что ты сделаешь с отеческой волей? Вэй Усянь дважды выгонял из их покоев мелкую нечисть, портившую краски для лица и жрущую шелк. Барышни его весьма привечали и говорили, что молодой господин Вэй как феникс — приносит в дом счастье и удачу.       Сам Цзян Чэн полагал, что от Вэй Усяня сплошной вред, разорение и расстройство, но… барышни Жуи на него даже не смотрели.       Пока они пользовались большим успехом, и не покладая рук, то есть совсем не рук, трудились ради своего выкупа. Аньсинь ненавидела обеих.       — Да что ты понимаешь, думаешь, если умеешь читать и писать, что, самая умная?! Ха, много вас таких на моей памяти было, взять хотя бы знаменитую Мэн Ши, та тоже задирала нос, а сейчас червей кормит!       — Сестрица Аньсинь, — барышня Цинъин говорила, не потеряв ни капли достоинства, — я не знаю госпожу Мэн. Но ваши крики мешают нам с сестрой отдыхать. Кроме того, вы ведёте себя не как женщина, а как пьяный солдат. Хотите к себе такого же отношения?       На крики пришла хозяйка и, увидев драку, велела выдать Аньсинь пятьдесят палок и лишить жалования за месяц. Все разошлись, но младшая барышня Цинъянь долго смотрела Вэй Усяню вслед. Сы-Сы это тоже заметила.       После хозяйка всяко извинялась перед Цзян Чэном.       — Эта негодная деревенская уродина доставила вам немало неприятностей. Больше этого не повторится.       Едва она вышла, Цзян Чэн от всей души стукнул Вэй Усяня по шее.       — Меня за что?       — Нечего было давать этой стерве повод, вот что! Если бы ты не улыбался всем подряд, этого бы не случилось?       — Шиди, в этот раз Аньсинь приставала к тебе! А, ну да, у тебя же слишком облегающие штаны! Вот бедная женщина и не устояла.       — Какие штаны, я что, варвар?! Я, как все приличные люди, хожу в хань… — до Цзян Чэна дошло, — что-о?!       Чем его всю жизнь отдельно раздражал Вэй Усянь, так это умением выворачивать причины и следствия!       Помирились они меньше, чем через палочку от благовоний, и то потому что Вэй Усянь все это время ржал, как объевшаяся дурмана лошадь. В итоге договорились, что Вэй Усянь будет меньше любезничать с барышнями и узнает, как можно, не привлекая внимания, уехать из Юньпина. Цзян Чэн достаточно оправился и больше не хрипел.       Не помогло. Спустя три дня Вэй Усяня позвала служанка барышень Цинъин и Цинъянь:       — У моих хозяек опять что-то завелось. Вэй-цзе, будь человеком, помоги!       — Что завелось?       — Что-то большое и озабоченное. Все время охает, стонет и воет!       Вэй Усянь взял метелку из конского волоса и Суйбянь.       — Большое. Ну, это работы от силы на час.       Вернулся Вэй Усянь спустя четыре с половиной часа, весь пятнистый, как удав, со следами краски на шее и на самом неприличном месте на штанах, с всклокоченными волосами и донельзя потрясенным видом. Цзян Чэн сроду не считал себя чувствительным, но в тот раз в его сердце шевельнулась жалость, да такая сильная, что он накрыл названного братца одеялом со своей постели.       — И как?       Ему не терпелось знать подробности. Трудно жить в Юньмэне и не представлять, как тешатся в постели мужчина и женщина. Но одно дело несколько раз тайком от матушки поцеловаться с кузиной или девчонкой-торговкой (Цзян Чэну не понравилось), и совсем другое — разделить с кем-то ложе!       Вэй Усянь продолжал смотреть все тем же ошалелым взглядом.       — Странно. Но приятно.       — А ты, — задавать такие вопросы было ужасно неприлично, но Цзян Чэну хотелось знать, не осрамил ли этот дурень орден Юньмэн Цзян трусостью и немощью, — с барышней Цинъин или Цинъянь?       — С обеими.       — Сразу?!       Вэй Усянь молча вылакал всю воду в кувшине. Цзян Чэна терзала, с одной стороны, гордость, а с другой — зависть. Могли бы и его позвать, вертихвостки!       Не могли. Не в двухгодичный траур по родителям.       Придя в себя и переодевшись, Вэй Усянь рассказал, что взбесившегося духа плодородия он изгнал за четверть палочки, но дальше барышня Цинъин попросила застегнуть ей на шее украшение. И пока Вэй Усянь возился с замком, барышня Циньянь подошла к нему сзади и давай целовать в шею, и как все дальше завертелось.       Так вот что завывало на втором этаже! Цзян Чэн думал, это призрак, и порывался наподдать ему, а оказалось, его старший братец терял невинность! Кошмар! Что за люди, подметки на ходу режут! Кто там говорил про хризантемы и розы?!       — А ты…       — Они остались довольны. Я — тоже. Шиди, надо убираться отсюда побыстрее.       Золотые слова, только сказал их Вэй Усянь поздно! Обессиленный, он проспал до вечера, а потом… потом хозяйка прислала служанку и сказала, что дело плохо. Аньсинь донесла людям Вэнь, которые чем дальше, тем больше бесчинствовали в городе, вешая и свежуя всех, кто хоть как-то похож на Вэй Усяня и Цзян Чэна. Тех, кого подозревали в пособничестве ордену Юньмэн Цзян или в недостаточном почтении к Вэнь Чао — разрывали лошадьми, а детей и жён, натешившись, продавали в рабство. Или взрезали им животы и смотрели, как бродячие псы жрут кишки еще живых людей. Это-то и выложила Цзян Чэну хозяйка.       — Нам конец, — сказала она посеревшими губами, — по закону, я должна вас выдать, но это уж совсем непорядочно получается! О, моя репутация! Надо было забить эту тварь до смерти!       Цзян Чэн мысленно готовился продать жизнь подороже и надеялся, что во дворце Яньвана мать не будет слишком сильно стегать его кнутом.       — Не убьют, — сказал мрачно решившийся на что-то Вэй Усянь, — тетушка Сы-Сы, я вновь попрошу вас о помощи. Без вас ничего не выйдет. Если получится, вы сможете спасти нас всех.       — А если нет?       — Тогда мы умрем быстро.       И Вэй Усянь придумал план, честно стащенный из того самого романа про великого учителя и немножко из Сунь-цзы, и назвал его: «Красавица во вражеском стане».       Действовать пришлось быстро: внизу уже собрались и обыскивали комнаты слуг люди Вэнь. Деловито и быстро Вэй Усянь скинул одежды (Цзян Чэн старался не пялиться на сине-красные следы на шее брата и ниже), сотворил колдовство, придавшее ему сходство с женщиной, и влез в платье.       — Шиди, теперь ты.       — Ни за что!       — Ты хочешь отомстить за смерть дяди Цзяна и госпожи Юй?       Так нечестно! То есть, Цзян Чэн хотел, и считал своим долгом, но… но не под личиной же!       С другой стороны, а как еще Сжигающего Ядра достанешь, а если… если! В голове у Цзян Чэна зазвенели колокольчики.       Ради благородной цели он согласен терпеть эту мерзость. Тем более, отступать им некуда.       — Преврати меня в подобие матушки.       — С ума сошел?!       — Ничуть. Я хочу, чтобы про это собаку говорили: глядите, Вэнь Чжулю убила женщина.       Это будет большой позор и славная месть. Вэй Усянь кивнул.       — Тебе полное сходство?       — Слишком опасно. Лучше — отдалённое.       — Тогда отдай мне Цзыдянь.       Только не это! За прошедшее со смерти матушки время Цзян Чэн сросся с Цзыдянем и уже не мыслил себя без него, но… За время, что они провели в борделе, Цзян Чэн уяснил одну вещь: в доме удовольствия глупели все без исключения мужчины.       Вэй Усянь колдовал над ним дольше, чем над собой, зато когда закончил… из зеркала на Цзян Чэна смотрела двоюродная тетушка Яньяо, в лучшие свои дни, в которую он был, между прочим, по уши влюблен три года и страдал! Полупрозрачное лиловое платье с глубоким вырезом лишь усиливало сходство.       — Знаешь, шиди, чтобы прощелкать клювом тебя, надо быть совсем обрезанным рукавом.       — Еще одно слово — дам в глаз.       Цзян Чэн знал, что у матушки в юности с Чжао Чжулю что-то было, после чего она выпорола его Цзыдянем, а сама сказала дедушке Юю, указав на приехавшего по делам отца: «Вот этого хочу».       Но сказать: «Согласен», — оказалось значительно труднее, чем во всем подражать женским манерам от речи до походки! Проклятье, как же они ходят в таких узеньких туфельках, это же пытка!       — Попробуй семенить, как Яньли!       Цзян Чэн бы точно провалил дело, не приди ему на помощь барышни Жуи, которые и помогли ему накраситься. Чувствовать прикосновения к лицу кисточек и краски было дико.       — Скажем, что ты сегодня белая камелия, — сказала барышня Цинъин прикрыла лицо веером и подхватила Цзян Чэна под локоть, — и всего стесняешься. Хозяйка наверняка назначит торги за твою невинность… выбери достойного, сестричка!!!       — Да не то слово, — в комнату заглянула ничуть не удивленная Сы-Сы, — вы там скоро? У хозяйки кончаются слова.       В этом время Вэй Усянь расколотил большое зеркало, вручил барышням, Сы-Сы и Цзян Чэну по осколку, велев спрятать орудие либо в рукавах, либо в веере, что Цзян Чэн и сделал.       Хуже было другое: прежде чем отправиться «на дело», Вэй Усянь настоял на том, чтобы запечатать меридианы, и Цзян Чэн, скрепя сердце, согласился.       Чувствовать себя девственницей, на которую пускают слюни вэньские псы, было отвратительно. Цзян Чэн решил, что после того, как все закончится, он напьётся и трахнет либо хорошенькую торговку, либо вдовушку, либо крестьянку.       Исключительно чтобы подтвердить собственную мужественность.       Ну, потому что такие прозрачные платья могут носить либо шлюхи, либо обрезанные рукава!       Пока они спускались по лестнице, Цзян Чэн дважды едва не запутался в подоле. А уж как его раздражал запах поставленных на столики белых камелий, не описать словами!       Точнее, запах пионового и чайного масел, которые хозяйка добавляла в воду. Для разжигания страстей.       Смесью этих же масел пахли руки Сы-Сы в первый вечер.       Хозяйка борделя стояла перед Вэнь Чжулю и расточала улыбки, и всем своим видом воплощала любезность.       — Как может убедиться Сжигающий Ядра, мы честное заведение и никаких беглых заклинателей у нас нет. Зато хватает женской красоты, вина и развлечений. У нас, — заговорила женщина с придыханием, — есть две несорванные камелии. Сестричка Си, — Вэй Усянь вышел вперед и поклонился так плавно, что у Цзян Чэна потемнело в глазах, — такая веселая, такая затейница! И сестричка… милая, я запамятовала, как тебя зовут?       По счастью, Вэй Усянь додумался изменить Цзян Чэну и голос, так что ответил он приятно-низко, совсем как двоюродная тетушка:       — Юэяо.       Вэнь Чжулю впился в него пораженным и горячим взглядом.       Для дела, это все ради дела.       — Откуда ты?       — Из Сычуани.       Хозяйка мелодично засмеялась:       — Да простят меня бессмертные господа, но мы не разрешаем нашим цветочкам говорить до того, как шмель опылит их бутоны.       — За этим дело не встанет, — Вэнь Чжулю поднялся, подошел к Цзян Чэну и прямо посреди гостиной, на глазах у всего борделя принялся щупать его за грудь!       Неслыханное унижение. Цзян Чэн с трудом удержался от того, чтобы ударить Вэнь Чжулю по лицу, а после удушить Вэй Усяня. Потом до него дошло, что он не женщина, и груди у него нет!       По счастью, Вэй Усянь и об этом позаботился: сотворенная им обманка ощущалась точь-в-точь как живая. Где этот извращенец такого набрался, не говоря уже, что у него и талия потоньше, и грудь красивее!       Ой. Кошмар, наверное, это оно! И нечего всяким вэньским псам тискать приличную женщину за грудь, особенно вот так! Вон, соски под платьем — и те отвердели! Подлец, как есть подлец!       Цзян Чэн как бы шутливо стукнул Вэнь Чжулю веером по рукам и сказал с интонацией записного обрезанного рукава, точнее, как он себе это представлял:       — Какой вы грубый, господин!       — Гляди-ка, — недоверчиво протянул Вэнь Чжулю, — настоящая! Выходит, оговорили тебя, хозяйка.       — Ох, грехи да заботы, господин! Это все дура Аньсинь! С тех пор, как барышня Си и барышня Юэяо поступили к нам на службу, эта ревнивая стерва последний ум потеряла!       — Скверно вышло. Но я, хозяйка, готов возместись и вам, и барышне Юэяо неудобства. Нехорошо обижать, — свои лапищи с груди Цзян Чэна он не торопился убирать, — честных людей. Почем нынче первые весенние радости?       Ну уж нет, ложиться в постель с убийцей собственных родителей Цзян Чэн не собирался. Каких трудов ему стоило не вцепиться зубами в горло этому ублюдку — один Будда ведает! Хозяйка приказала подать лучшего вина:       — Не будем торопиться. Наши барышни совсем невинны и еще не знали мужчины, хотя и обучены тому, как порадовать гостя. В нашем заведении сложилась традиция торгов, когда цветы срывает лишь самый достойный. Цинъин, звездочка моя, спой, а вы, сестричка Си и Цинъянь, покажите сцену из «Жемчужного ожерелья». Наши барышни весьма талантливы.       Речь в этой опере шла о запретной любви дочерей императора друг к другу. Под возвышенные звуки Гуциня Вэй Усянь и барышня Цинъянь принялись вытворять такое, что Цзян Чэну стало жарко, а в глазах потемнело. Вэньские псы были ничуть не лучше, особенно когда Вэй Усянь спустил ханьфу с белого плечика и поцеловал его с таким видом, что встало бы и у мертвого!       — Девочки, — в притворной строгости закричала хозяйка, — не увлекайтесь, вам же еще всю ночь работать! Ах, простите их, бессмертные господа! Южная кровь… Сы-Сы, не пора ли развлечь наших гостей танцем?       Сразу станцевать у Сы-Сы не получилось, потому что на гуцине лопнула струна!       Подали еще одно вино, на этот раз более крепкое. Цзян Чэну пить его не полагалось, но Вэнь Чжулю, с согласия хозяйки, естественно, затащил его к себе на колени и заставил пить!       Шею-то целовать зачем было?! Цзян Чэну едва мог скрыть отвращение, особенно, когда его обняли за талию, будто желая найти золотое ядро.       — Барышня Юэяо не фея!       Хозяйка борделя побледнела, будто собиралась лишиться чувств. Вэй Усянь схватился за свой веер. Казалось, ещё минута — и он начнет убивать!        Цзян Чен остановил его взглядом и пропел сладким голосом любимую отговорку Иньчжу:       — Ах, что вы, господин, это кость пушистая!       И чтобы Вэнь Чжулю ничего не сообразил, поцеловал его в губы.       Это было на редкость отвратительно, Цзян Чэн порадовался, что ничего не ел с утра, иначе бы его неминуемо бы вывернуло наизнанку! А эта щетина, грубость и совершенно ужасный кадык! А чужой язык во рту, будто стремящийся залезть в самое горло — мерзость неимоверная! Не уж, всему должен быть предел, даже сяо!       Вэнь Чжулю клюнул. Пьянеть эта скотина не спешила. Даже когда принесли третью перемену блюд и вина, настроили инструмент, и Сы-Сы наконец поплыла над гостиной.       Танцевала она превосходно. Розовые рукава ее платья мелькали то тут, то там, каждое движение было исполнено такой грации и томности, что разбудило бы желание в древнем старике. Вэнь Чжулю прижал Цзян Чэна крепче к себе и горячо зашептал на ухо, шаря при этом лапами по его спине:       — Хочешь, выкуплю тебя? Ты хорошая, чистая девочка, тебе здесь не место…       — Право, мне неловко.       Цзян Чэн очень старался, чтобы ответ прозвучал в должной мере манерно и капризно. На его счастье, Вэнь Чжулю повелся.       — Неловко на потолке трахаться. Ты, красавица, напоминаешь мне первую любовь, у тебя такие же глаза, как у нее. Ты заслуживаешь, чтобы у тебя были муж, семья и дети. У тебя… у тебя есть способности, я чувствую это. Хочешь быть моей женой и ученицей? Хочешь, я научу тебя всему, что знаю?       В это время Цзян Чэн переглянулся с Вэй Усянем, который как раз наливал вино двум вэньским псам, увивавшимся за его юбкой, и понял: пора.       «Бей с противоположной от себя стороны, — прозвучал в его ушах голос отца, — чтобы не изгваздаться слишком сильно».       Танец Сы-сы становился все откровенней. Она сбросила верхнее ханьфу и закричала:       — Я изнемогаю от жажды, дайте мне дождя!       У вэньских псов, с удивлением понял Цзян Чэн, стояло так, что можно было забивать гвозди.       Сам он оставался безучастен и холоден. Вэнь Чжулю зашептал ему на ухо:       — Тебе неприятно это видеть? Пойдем наверх?       Цзян Чэн сильнее вцепился в веер.       — Непривычно. Госпожа еще нас не отпустила.       Сы-Сы сбросила и второй, и третий халат, оставшись в одних алых лентах, поддерживающих грудь. Отбросив всякий стыд, она легла посреди ковра, широко раскинув ноги. Цзян Чэн со своего места превосходно видел гладко выбритую промежность и блестящую розовую щель, в которую Сы-Сы вогнала сначала пальцы, а затем мужской корень из нефрита. Она закричала:       — Я горю! Придите, придите ко мне!       Один из воинов Вэнь не выдержал, и, сбросив одежды, резко вошел в нее, засаживая свое янское орудие под самый корень. Запахло резким потом, почему-то Цзян Чэну больше всего запомнились громкие женские крики и чужая мускулистая спина. Сы-Сы закинула воину Вэнь ноги на плечи и теперь сладострастно выгибалась под ним, все время требуя еще и еще!       Вэнь Чжулю не сводил с совокупляющихся горящего взгляда и чуть ослабил руки, чем сразу воспользовался Цзян Чэн, мигом раскрывший веер и незаметно выхвативший заветный осколок.       — Пойдем уже наверх, — Вэнь Чжулю залез под подол его платья, — или ты любишь смотреть? Какая баловница!       Теперь или никогда! Цзян Чэна охватил странный жар, а проклятые запах пионового и чайного масла лез в ноздри и забивал вообще все!       — Нет, — сказал Цзян Чэн уже своим голосом и широко, аж челюсть заболела, улыбнулся — не хочу.       И молниеносным движением перерезал Вэнь Чжулю горло.       С противоположной от себя стороны, как и учил отец.       Вопреки его ожиданиям, кровь не хлынула фонтаном, а потекла толчками, забрызгав тахту и ковер. Не теряя времени, Цзян Чэн отскочил в сторону, тем более, Вэнь Чжулю уже все понял. Он попытался что-то сказать, но в разрезе показались связки и дыхательная трубка. Из горла Сжигающего Ядра вырвался хрип и бульканье.       — Она… хаааа…       — Катись в Диюй!       Цзян Чэн просто не мог оставить последнее слово за этой подлой псиной! Как и за другими. Первому, кто бросился на него, Цзян Чэн выбил глаз фруктовым ножом, а потом с большим удовольствием раздавил черно-белое яблоко носком туфли. Вэй Усянь от него не отставал. Каким-то чудом тот не только распечатал свои каналы, но призвал Суйбянь, которым сносил головы вэньских псов и крошил в кровавую кашу их шеи. Смотреть на него было страшно. Цзян Чэн и не смотрел, а душил на собственном поясе вэньского мальчишку, по виду — их ровесника, может, чуть старше. Глаза у того вылезли из орбит, изо рта пошла пена, он сипло умолял пощадить его, нес чепуху, что он целитель и дома у него жена и сын. Цзян Чэну было плевать. Тело этого Вэня он отшвырнул от себя почти с удовольствием. Эта падаль не пощадила ни его, ни матушку с отцом, ни детей Пристани Лотоса, с какой стати он должен с ним церемониться?!       Барышни Цинъин и Циньянь тоже неплохо справлялись, даром, что противники из были крупные, злые и пьяные мужчины, жаждущие их зарубить. Барышни выдернули из-под ног Вэней ковер и вогнали им в уши свои остро заточенные шпильки. Сы-Сы… Сы-Сы прикончила того Вэня, который ее трахал, всадив ему в спину тот самый осколок зеркала. Кончал тот уже мертвый. Остальных Вэй Усянь и Цзян Чэн, наученные горьким опытом, добили быстро. До того, как кто-то успел пустить сигнальную ракету.       Гостиная превратилась в залитые кровью руины. Они сами: и Цзян Чэн, и Вэй Усянь, и барышни Жуи, и Сы-Сы по уши заляпались в липком, алом и еще недавно живом.       Хозяйка сидела, застыв как изваяние. Отмерев, она попыталась налить в воду того самого масла, но руки ее дрожали, и несколько драгоценных капель упали на ковёр рядом с телом Вэнь Чжулю, намертво схватывая пятно крови.       — Уберите здесь все и убирайтесь отсюда, молодые господа!       Хозяйка убрала с лица поседевшие волосы.       — Убирайтесь. Но прежде спрячьте тела. Вэнь Чао все еще в городе. Я… дам вам денег, вы хорошо поработали. Барышни… вымойтесь, вам же еще завтра гостей принимать, на вас никто не посмотрит в таком виде! Сы-Сы, ты доставила мне множество неприятностей тем, что притащила этих двоих сюда. Я удержу твое жалование за три месяца. Аньсинь… надо позвать нашего лекаря, пусть отрежет этой шлюхе язык!       В подвале Цзян Чэну вместе с Вэй Усянем пришлось топить тела в яме с известью, а после — вешать охранные печати, талисманы и засовы, да такие, чтобы не нашел поиск по крови. После того, как они избавились от тел, Цзян Чэна долго рвало желчью, а Вэй Усянь стоял прямой и будто пришибленный, сделавшись разом похожим на Лань Ванцзи, которого застигли за нарушением правил.        Голову и руки Вэнь Чжулю Цзян Чэн отрезал, ничуть не сомневаюсь в правильности своих действий. Сначала он захотел их забальзамировать и сохранить до восстановления Пристани Лотоса, чтобы выставить в главном зале, но придумал кое-что получше. Кроме рук и головы, он отрезал Вэнь Чжулю его собачий член и вырезал еще живое золотое ядро. Тело уже окоченело, внутренности почернели от кровоизлияния, но ядро все еще горело.       — Сможешь его сохранить? — задумчиво спросил Цзян Чэн. — Эта собака многих оставила без сил…       Он как следует пнул мертвого Вэнь Чжулю. Вэй Усянь кивнул.       — Постараюсь.       Значит, точно сделает. Цзян Чэн с ненавистью посмотрел в закатившиеся мёртвые глаза человека, который так бесцеремонно лапал его сегодня.       — Знаешь, будет справедливо, если вэньские собаки возместят пострадавшим от них потерю ядра.       — Ты о чем?       — О том. Я нашел в твоей комнате трактат Вэнь Цин. Если после войны мы добьемся узаконенного разрешения на пересадку ядра от Вэней другим заклинателям, то быстро восстановим орден. Эти люди будут всецело преданы мне и тебе.       — Это не слишком хорошо.       — Мне плевать. Пусть платят. Вот только кто проведет эту операцию, кроме Вэнь Цин? Помни, ты обещал моей матери…       На первой же почтовой станции Цзян Чэн разорился на гонца-заклинателя с самым быстрым мечом и велел ему доставить посылку в Безночный Город, а после — удрать как можно быстрее.       Гонец согласился, тем более, Цзян Чэн заплатил ему более чем щедро.       Через два дня они с Вэй Усянем узнали, что Вэнь Жохань объявил на них охоту, но они уже примкнули к Не Минцзюэ, собрали чудом уцелевших и выживших и отбивали свою землю у захватчиков.       Цзян Чэн так уверился в собственном бессмертии, что, когда через две недели спустя Вэй Усянь не вернулся из боя, то даже не придал этому внимания. Мало ли, заплутал человек.       Еще через три дня пойманные вэньские языки под пытками признались, что Вэй Усяня поймали и сбросили на гору Луаньцзан, прорезав для верности тёмным мечом дыру в другой мир.       Потеря брата Цзян Чэна ожесточила. Не в силах справиться с болью и яростью, он живьем на кусочки резал Вэней и отстриг себе волосы. К счастью, у него оставалась Яньли и месть. Его счет к ордену Цишань Вэнь стал больше на одного человека. На одного слишком мягкосердечного дурня!       Вэй Усянь вернулся через три месяца. Живым, страшно похудевшим, со скрипящим на сапогах белым песком. Он по-прежнему любил всей душой Яньли, бесстыдно молол языком вздор и держался так, будто три месяца загорал у моря и вернулся к родне с дешевенькими веерами и свитками.       Вот только сердце его больше не билось, потому что на его месте выросла покрытая костяной коркой дыра, а с лезвия Суйбяня срывалось черно-алое пламя! А за поясом его торчала черная костяная флейта, навевавшая кошмары и повелевающая мертвецами.       — Как ты…       Вэй Усянь улыбнулся спокойно и жутко.       — Я очень хотел жить, шиди, и вернуться к вам с шицзе. Ни о чем меня не спрашивай. Сколько времени здесь прошло?       — Три месяца. А там?       — Больше тридцати лет. Не бойся, я хорошо владею собой. Научился.       Еще через два года они победили. Заклинатели от Вэй Усяня не шарахались, нет. Пока не шарахались, наоборот, держались с уважением и почтением.       Цзян Чэну чем дальше, тем больше казалось, что он завёл себе не помощника и доверенного слугу, а оружие мощью в десять тысяч солнц. Злое, умное, самонаводящиеся и беспощадное. Было от чего потерять голову, поэтому Цзян Чэн и наложил и на него, и на себя десять тысяч правил.       Особенно когда в середине войны Вэй Усянь притащился на совет в ставке весь в следах поцелуев и краски для губ! Не Минцзюэ сделал вид, что все как надо, а вот слишком приличные Нефриты ордена Лань изменились в лице оба.       — Мне иногда надо, — сказал Вэй Усянь чужим голосом, когда Цзян Чэн попытался начесать ему палку на голове, — я проспал. И поверь, это не худшее, что могло быть.       — Да что может быть хуже?!       — Жрать неприкаянные души. Я этого не делал, но другие — да.       — Хорошо! Но только попробуй прийти еще хоть раз как из борделя!       — Так — не приду.       Вэй Усянь сдержал слово. Так он больше не приходил, и держал себя с Цзян Чэном не как с братом и господином, а как многоопытный дядюшка-генерал Дракон Запада с разбуянившимся племянником. Это выпасывание раздражало, но сделать Цзян Чэн ничего не мог.       Справиться с Вэй Усянем, втемяшившим себе что-то в голову, было не легче, чем с военным министерством и парочкой армий. В этот раз он решил, что они задолжали старой шлюхе жизнь, и Цзян Чэн с ним согласился. Поэтому он и искал нефритовую подвеску в горах. То есть, заложил драгоценности матушки, невзирая на ее внутренний вой и брань, и поехал выкупать Сы-Сы из борделя.       Еще и Лань Ванцзи все время вился рядом, будто ему медом намазано, и уговаривал после войны… нет, требовал! Поехать с его величеством в Гусу! Вэй Усянь слал его к гуям с той же драконье-дядюшкиной снисходительностью.       Лань, пропади он пропадом, Ванцзи упорствовал. Цзян Чэн злорадствовал.       И теперь он с удовольствием съел карамельные яблоки, расплатился и отправился искать Сы-Сы по заволоченному туманом городу. Ходили слухи, что в городе появился душегуб, выпускающий кишки старым потаскухам. Цзян Чэн его не боялся, а потому отправился в самый неблагополучный квартал Юньпина. Чутье говорило ему, что Сы-Сы там.       Ему пришлось изрядно побродить по дурманным курильням и притонам, но к ночи удалось напасть на след. Сы-Сы снимала комнатушку неподалеку от порта.       Туман делался все гуще, Цзян Чэн не видел вокруг ни гуя, как вдруг услышал полузадушенный крик.       Не думая ни о чем, он выпустил Цзыдянь и побежал на голос… Чтобы со всего размаху поскользнуться на недоеденном винограде и впечататься головой в гнилой забор. Забор рухнул. На Цзян Чэна ринулся убийца, слишком мелкий и тощий. Почему-то в глаза бросилась его веселая улыбка и большие клыки. Мелькнуло лезвие, от которого Цзян Чэн привычно увернулся.       Рядом хрипела и пыталась стащить с горла веревку Сы-Сы.       — Не вовремя ты, глава…       Все произошло невероятно быстро. Сверху спрыгнуло нечто в черном плаще, как следует пнуло душегуба под дых, и сказало голосом Вэй Усяня:       — Долго же я тебя ловил, Сюэ Ян, босяк из Куйджоу.       А затем помог подняться хватающемуся за голову Цзян Чэну и Сы-Сы, которая отмерла первой.       — Ну, здравствуйте, племяннички. Кого на этот раз надо убить и трахнуть?       Несмотря на то, что голова у Цзян Чэна раскалывалась, несмотря на то, что ему хотелось побить Вэй Усяня за все хорошее, забыть о манерах он не мог. Поэтому, пока Вэй Усянь вязал этого малолетнего душегуба, которого еще только предстояло допросить и закопать, он протянул Сы-Сы правую руку.       — Уважаемая тетя, ваши недостойные племянники просят прощения у вас за пренебрежение сыновней почтительностью и оставление в опасности, и просят вас пойти с ними.       Вэй Усянь, наконец, повязал сопляка вервием бессмертных и выжидательно посмотрел.       Сы-Сы молчала. Лицо ее безобразили семь шрамов и огромный синяк под глазом. Тело покрывали лохмотья выцветшего розового цвета. Она страшно опустилась, не говоря о том, что от нее несло дешёвой выпивкой.       — Я уж думала, — сказала он тихо, — что зарежут меня сегодня, как курицу, а тут вы, племяннички. Не надо мне от вас ничего. Ничего вы мне не должны. Пошли вон. Будут еще благородные госпожа ходить в долгах перед старой шлюхой, ишь чего удумали!       — Госпожа, — возразил Вэй Усянь, — это нам решать. Когда-то вы дважды спасли нам жизнь, хотя и не обязаны были это делать.       — Я сделала так, потому что хотела. И потому что ты, дурень, — Сы-Сы постучала Вэй Усяня по голове, — и братец твой сроду не обижали наших девочек, а вели себя по-людски. Слыхала я, ты помог выкупиться сестричкам Жуи? Хоть в наложницы их бы взял, они обе по тебе убивались, особенно старшая! Неделю, как вы сбежали, плакала.       — Барышни живут в столице.       — То есть, не взял? Ну и дурак. Хорошую девушку проглядел из-за благородства. Вот что, — подбоченилась Сы-Сы, — дайте я прикончу этого выродка, а то он пятерых моих подружек положил, и мы в расчете.       — Нет. — Цзян Чэн не собирался менять принятого решения. — Этот босяк пытался убить меня. Висеть ему в петле. Тетушка, я дважды повторять не стану.       — И что же я у вас, голубчики, делать-то буду?! Эти пальчики, — Сы-Сы вытянула вперед руку с грязными, обломанными ногтями, — ничего тяжелее мужского корня не держали.       — Держали корень — удержат и кисть. — Цзян Чэн зашелся в приступе кашля. — В Пристани Лотоса нужна домоправительница.       Все. Он это сказал.       «Слезливый недоумок, — начала вновь закипать матушка, — позорище моей плоти».       «Молодец, — сказал отец. — Я тобой горжусь».       Да, разумеется, после смерти, спасибо, что опять с Вэй Усянем не сравнивают.       Сы-Сы молчала так долго, будто ее поразила молния.       — Домоправительница, говоришь? А место хорошее мне на кладбище положишь? А табличку из персикового дерева?       — Да.       — А свои покои? А собачку?       — Собачку?!       Теперь уже Цзян Чэн ничего не понимал. Вэй Усянь напрягся.       — Да, собачку. Я всю жизнь, знаешь ли, хотела комнатную собаку и назвать Снежком, да хозяйка не велела. Как меня эта стерва вышвырнула без денег, я все в порт ходила, собак подкармливать. Но, говорят, братец твой собак не любит…       У Цзян Чэна запершило в горле. Да неужели его любовь к собакам хоть один человек на свете понял, и кто!.. До того, как пропасть, Вэй Усянь боялся собак, после возвращения собаки разбегались от него сами. И выли, как по покойнику.       Воспользовавшись неловкостью, душегуб попытался вырваться из хватки Вэй Усяня, но получил в ухо.       — Это можно, — сказал Вэй Усянь очень спокойно, — ради вас и шиди я потерплю. Я… я умею убирать неудобные мне чувства из ума.       Цзян Чэн едва ему не наподдал.       — Если собака будет жить только в вашем крыле — можно.       — Тогда отчего бы не пойти?       Сы-Сы деловито положила руку Цзян Чэну на локоть. Он очень старался скрыть отвращение, и надеялся, что лицо его оставалось недвижным. Он не выносил запаха немытого тела.       — Всю жизнь, — теперь Сы-Сы хихикала, как девчонка, — мечтала пройтись по набережной с таким красивым кавалером под ручку!       Предстояло сделать еще очень много: выбить положенные Пристани Лотоса деньги, вздернуть в петле Сюэ Яна, найти управу на Вэй Усяня, выдать замуж Яньли, восстановить орден и добиться разрешения проводить пересадку ядер Вэней, но сейчас Цзян Чэн был собой неимоверно горд.       Можно сказать, что он добился невозможного и выплатил хоть часть долга благодарности. Вот только еще отмоет и устроит тетушку Сы-Сы!       Рядом с ним шагал очень довольный Вэй Усянь.       Правда, Сюэ Ян, шелудивая псина, вскоре сбежал, отоварив охранника ночным горшком по голове и перерезав ему горло заточенной ложкой.       С противоположной от себя стороны.