жженый мед

Хосоку мягкие лепестки холодят ладони. Юнги смотрит на солнце, и внутри у него тает белое сердце. Судьба человека неумолима. Как бы не бежал от нее, как бы в лесах не прятался. Все равно того, кто встретит на своем пути Юнги, не спасти. У него огненно-рыжие волосы, улыбка — не из этого мира. Глаза колкие, с Юнги смахивают все его существо и в ступе перемалывают. Он лишь со стороны наблюдает, в иглах деревьев теряется, ближе к избе не подходит. Хосок — доносит ветер до Юнги чужое имя — Хосок перекатывается нежным закатом на языке. Когда рождается на свет Хосок, отца в доме нет — он ушел за рыбою. Мать надела на себя шубы, собралась в дорогу. Да так по пути к преемнице в санях и родила она на морозном воздухе — младенец качался в повозке да смотрел на звездное небо. В четыре года Хосока сажают на коня. В шесть он знает все сказки деревни наизусть. В девять узнает о мертвой и живой воде — рассказывают Хосоку старики и старухи о том, что в лесу найти можно нечто, что избавит от болезни животного али человека. У Хосока глаза от этих сказаний горят. Молодою весною Хосок открывает для нуждающихся двери своей избы. Ему двенадцать зим, он соткан из любопытства, он терпелив и впервые принимает у себя людей. И — Юнги наблюдает за ним через ставни — спасает свою первую жизнь. А там, в ней, Юнги видит томительное двадцатое лето, видит, как юноша на весь сенокос заливается смехом — пот хлещет, коса в руке, кожа милая солнцу, золотая. Юнги ходит неподалеку, шелестит белыми одеждами, гадает — отчего ему интересно, как у человека жизнь протекает? Не в огненных волосах же все дело, не в его густом голосе. А в чем же тогда — интересуется. И все глядит в сторону одинокой избы. Отчего Хосока одаривают свежим молоком и медом. Отчего к нему женщины ходят плакаться. Юнги беззвучно скачет с ветки на ветку — воздушные одежды ласково скользят по верхушкам деревьев. Он свысока наблюдает, как одним зимним вечером к Хосоку на порог стучится незваный гость. На нем шкура зверя, волосы вороньими перьями снег обжигают. Неужто враг? Дрогнет уже пустая ветка, пока Юнги к земле бросается, как вдруг. Хосок открывает дверь. И странник в медвежьей шкуре тянется к чужой груди пальцами белыми. — Благослови, — говорит. — Дай переждать бурю. Снегопад вьется клочьями, оседает на плечах и ресницах. Хосок смотрит на странника глубоким взглядом, а сам между тем сжимает чужую ладонь. И просит: — Зайди, окажи милость, — скрипит дверь, закрываясь и отрезая человечество от Юнги. Странника зовут Тэхен. Он умеет трогать огонь, знает чужие языки и рассказывает Хосоку, где на свете искать счастье. Юнги под окнами ходит, слушает о том, что счастье лежит глубоко в море под большим камнем. Тэхен пережидает в избе всю зиму. Юнги думает — придет весна, странник отправится в путь. Но весна приходит, а Хосок рассказывает Тэхену, как тяжела его ноша. Тэхен его улыбкой одаривает — ты самый лучший знахарь, говорит. Юнги дремлет на еловой ветке, глаза закрыв, чужой смех слушает. Но так тревожно ему от того, что странник не отправляется в путь. — А я с нечистью говаривал, — хвастается одним летом Тэхен. — Говаривать много ума не надо, это я тоже умею, — отмахивается Хосок. — А ты не веришь? — Тэхен находит травинку в чужих волосах. — Как знать. А ты, должно быть, знаешь, что за нечисть в наших лесах обитает? Странник кивает. — Знаю. Много кто. Лесные духи, русалки, — Тэхен загибает тонкие перстни, камнями драгоценными сверкает в глазах. — Мавки, бесы. Али ты кого ищешь? — Юнги глядит в лицо Хосока, как редеет красота в его глазах. Тэхен тяжелеет во взгляде. — Ты ведь кого-то видал, — понимает страшное, о чем вслух произносить нельзя. Хосок плетет венок. — Не я. Говорит: — Отец. Я сам только слышал. — Слышал? — Как Мара плачет, — младенец грелся в мехах, а на реке глухой зимой стонал лед. — Хорошо, что не видел, — в голосе странника: мудрость людская, еле слышная. — Это к смерти. — Знаю. Хосок надевает венок на Тэхенов лоб. Его глаза — смешанная с летом скорбь. — Ведаешь, что бают в южных селах? — Откуда мне, — отвечает лекарь. Тэхен поправляет цветы, волосы все в пыльце. Он говорит: — Говорят, что у Мары глаза полны скорби. — Я не верю, — режет Хосок как по дереву. Юнги глотает летний вереск, позабыл он уже, как жестоко бывает людское сердце. — Не верю, ведь она сама кличет на людей смерть. Тэхен размазывает пыльцу по чужому лицу, подставляет лицо ветру. — Как знать, — слышит Юнги человеческое тепло. — Может, на то воля кого-то, но не ее. ; Этот Тэхен судьбу читает в коре деревьев. Ходит вокруг Хосока, обхаживает, смех у него вызывает, улыбку. А Юнги мнется в тени, не выходит на свет — нельзя, нельзя портить людскую жизнь. Тэхен надевает свой венок на голову Хосока. У него цветы спутались, бедно свисают, но знахарь смеется нежно: — Красиво. Они сегодня сжигают ночь, танцуют — голыми ногами по горячей земле. Костер горит — жар птица, песнь по деревне летит, греет ладони. Юнги сидит на ветке в лесу, поглядывает на праздник, пока пальцы его теребят цветы. Юнги плести венки не умеет. Он целые ночи с ними возится, пытается нити соединить. Но цветы не поддаются, венок не складывается. Юнги плетет, разбивается перед веретеном, все пытается. Хочет венок Хосоку подарить. Ведь может тогда оттает его перед Марой сердце. У Юнги пальцы путаются, холодные, деревянные, не хотят создавать красоту. У него не получается день, третий, сороковой. Наступает осень, цветы засыхают, Юнги все так же без венка. Тэхен не спешит отправляться в путь. Юнги неизвестное ему чувство диким зверем душит. Странник в уши льет свои истории сомнительные, легендами их называет, явью, но как же Хосок не поймет, что врет он, врет, как полевая мышь, и не бывает в мире воды до самого неба. Не бывает счастья под камнем. Не бывает. Над Юнги нечисть всего леса смеется — что ж ты хижину лекаря караулишь? Неужто на человека засматриваешься? Юнги их прочь гонит, ревет: еще слово — он их головы сожрет. Ранним утром впервые за долгое время Хосок отправляется в лес в одиночестве. Середина зимы, под чужими шагами мороз скрипит. Человек долго по белому лесу блуждает, птицу ищет, в дупла заглядывает. И в одном из них видит где-то шелестят белые одежды цветы. Теплом нечеловеческого дыхания согретые. Юнги не перестает плести, чтобы однажды одарить человека своим раскаянием. Он осторожно выглядывает из-за ствола. Хосок поражен цветами в холодную зиму. — Это, видать, чужое, — услышанное заставляет губы дрогнуть в улыбке.— Не гневайся, сделай милость, — кланяется Хосок. Но ему незачем просить у Мары прощения. Юнги усмехается, рукавом прикрывая рот. В глазах искры пляшут, огонь разводят, пока Юнги, прищурившись, наслаждается тем, как рыжие волосы Хосока в снежном лесу отливают янтарной смолою. Засматривается так, что упускает все из внимания. Потому что Хосок оборачивается назад — прямо в сторону Юнги. У Юнги трещит все под ребрами, взрывается с птичьим криком, пока он пытается отдышаться. Успел. Спрятался за ствол дерева. Непростительно медлил. Ведь, кто знает, еще бы… И тут он замечает, как колышутся по ветру его шелковые одежды. Лес обрастает запахом ветра. Хосок замечает ласковый изгиб рукава. — Я знаю, что ты здесь, — Юнги взлетает на макушку самой высокой сосны. Хосок внизу осматривается по сторонам. — Кто ты? Юнги наблюдает, как Хосок заглядывает под засыпанные снегом еловые ветви. — Окажи честь, покажись. В стеклянном лесу хрипящий голос Хосока звучит слишком громко. Юнги наслаждается, медом затекают в него чужие слова, за язык дергают — никогда он еще не получал от человека столько внимания. И это дурманит разум настолько сильно, что Юнги слишком поздно замечает чужую злость. По снегу ступает, проваливается в землю медведь. Неужто Хосок его разбудил? Своим журчащим голосом, запахом вечного лета и жизни? Юнги видит медведицу, огромную, заплаканную. Между ней и Хосоком — холм, медведица поднимает голову в небо, нюхает воздух. Слышит, как бьется совсем рядом человеческое сердце. Уставший ждать Хосок говорит: — Знаешь… — но закончить не успевает. Слышит животное рычание. Трещат крылья взлетевшего с ветки глухаря. … Неужели человеческая судьба такова? У Юнги не дрогнет рука ее изменить. Он падает вниз, краем глаза замечая, как Хосок достает из колчана стрелу. Медведица взбирается на холм. Мгновение, оставленный в снегу след — и вот ее темная шкура в нескольких шагах от Хосока. Хосока, который не успел. Юнги слышит чужой страх. Медведь замахивается лапой — как небосвод. Хосок падает в сугроб. А когда поднимает голову — видит перед собой пустой лес. Зверь исчез. Чудо среди ясного дня. Хосок точно знает, постаралась нечисть, человеку другому не под силу такое. Но зачем духам мешать ему встретить свою погибель? Он не ведает. Дрожит, как осиновый лист и на колени становится. — Благодарю тебя, — шепчет поминовение в лес. Сидит на снегу долго, цветы так и мерцают нетронутые в дупле. Юнги знает порядки. Он провожает человека до самой избы, оставляет в покое и идет к замершим болотам. В чаще леса пахнет льдом. Кикимора склоняет голову — опадают под чужой плач зеленые волосы. Юнги считает младенцев, которых Кикимора выкрала из яслей — пятеро в одной руке, трое подмышкой, двое игошей грудями кормятся, сосут молоко да звезды в ясном небе высматривают. Болото — колодец, раскинулся над ним перепаханный небосвод. — Говорят, ты на человека засматриваешься. Вижу — правда. — Не посылайте к лекарю больше смерти. Не пришло его время. — А ты, поди, лучше меня знаешь? — смеется Кикимора. — Раз так к людям тянет — хочешь, превращу тебя в подменыша? Будешь греть чужую колыбель да силы из них тянуть. — Мне такого не надо. — Чем не радость? Или не в людях дело, а в человеке? — Кикимора кормит младенцев волчьими ягодами, дети едят, шерстью обрастают. — Смотри, как бы другие духи не прознали про твою забаву. Так и ни с чем остаться можно. — Я пришел не просить, — говорит Юнги по болоту засохшему слова. У него одежды вьются, по поляне расходятся, растут, а глаза вороньим крылом сверкают — лишнее слово, и Юнги духам руки поотрывает, глаза выдавит всем на обозрение. Кикимора видит чужой огонь, чувствует, что живет Мара ради этого человека, и отрывает от груди присосавшихся волчат. — Раз так, быть тебе хранителем их рода. Подойди, поцелуй меня, получи благословение, — Юнги стоит, не двинется. Кикимора к себе зовет, благосклонность подарить хочет. Но поцелуй взамен просит, а зеленые глаза так и блестят: али не хочешь быть целованным мною? У Юнги на лице все сказано, отчего смеется нечисть, говорит: — Я могу принять какой хочешь облик, — и тут же человеком обращается. Стоит. Посреди болота — пахнет человеческой кровью и кожей. Совсем как настоящий, волосы — закат. Руки раскрывает, говорит — поцелуй меня. — Что же ты медлишь, али хочешь в одиночку от злых духов отбиваться? — Юнги думает — один поцелуй, и не надо будет бояться за человека. Не надо будет ожидать мести да не смирения. Но он несется прочь от болот, скачет по макушкам деревьев. Голуби разносят по лесу клич — Мара на человека засматривается и Кикиморе противится. Юнги ломает птицам крылья, но поздно, весть уже разнеслась, и много подземных тварей повылезало наружу. Мавки клюют Юнги в голову, царапают острыми ноготками кожу, до зубов тянутся — он от них отбивается, прочь отшвыривает, и только слышит в ответ все громче, звонче: — Мара, что же ты, убережешь этого человека одна? ; Тэхен рассказывает о лежащем под камнем счастье. Юнги из окошка поглубже заглядывает, думает — какой же он странник, раз не странствует уже с зимы позапрошлой. Думает, ничего, весна не за горами, совсем скоро снега оттают, солнце оближет землю, тогда и уйдет от лекаря Тэхен. А Хосок чувствует нечисть в предрассветном воздухе. В холоде ручья нежного. В страннике. Когда горит свет, дух — это шелест деревьев, когда потушена лампадка — он совсем рядом, только успей обернуться. Хосоку такое соседство мило душе. Он только расстроен, что постоянно не успевает. Руку протягивает вперед — пальцы мажут по колючему ветру, запаха касаются, тают. Но Юнги уже нет. Хосок каждую неделю ставит у порога молоко и хлеб с медом. Он засматривается на лес, Тэхен это видит и просит: — Расскажи свой секрет. Юнги не дает своего угощения ни птицам, не лешему. Хосок сидит в сенях, следит за глиняной посудой на пороге, пока не заснет. А когда просыпается — стоит посудка чистая, зверь бы угощение так не съел. — Расскажи свой секрет, — но Хосок только улыбается и молчит. Он наливает молоко в кружку и вспоминает белый рукав за деревом. Под локоть лезет Тэхен, смотрит на горячее угощение, щекой к плечу прижимается, и Хосок млеет. А Тэхен тянет на себя, тянет в людскую жизнь, от леса все дальше. И Хосок слушается, поворачивается к лесу спиной. Юнги плетет из цветов венки. Мягкие стебли пальцы до крови царапают, не для него эта человеческая забава. Но он продолжает все весны и лета. Вокруг него обрастает болото сгнивших цветов и крови нечеловеческой. Приходят к коленям Юнги русалки поплакаться и испить чужой крови. Засыпают у него ног изнеженные осенним теплом волки и игоши, а Юнги от цветов не отрывается, плетет да в сторону Хосока поглядывает — не случилось ли с ним чего. Птицы в лесу петь перестали, Юнги истребил всех до последней, так что нечисть теперь уж знает, что плохи с ним шутки. А у людей праздник. И Юнги бы с этого пусто. Но праздник не только у людей. Но у Хосока. Лекарь в белых юбках, рубашка вышита серебряными нитями — он собирает на праздник всех и смотрит только на Тэхена. Юнги не поднимает головы, терпит, сжимает зубы. Ему нельзя лезть к людям, нельзя показываться на глаза, нельзя. Поэтому Юнги смиряется с тем, что на его желанном месте сейчас стоит Тэхен. Пальцы плетут чудо из цветов. Юнги увлекается настолько сильно, что не видит, как на болотах более не один. Взглядом вылизывает, у мертвого дерева неподалеку стоит бес. Лес — темень, угли костра. У беса глаза черные как перья Гамаюн, тело человечье, только ноги козлиные. Юнги его знает. И его человеческое имя тоже. Бес улыбается, сверкая молочными клыками. — Цветочками душу тешишь? — Чего тебе надобно? — внутри Юнги все опасливым животным застывает. Бес здесь, значит — быть беде. — С праздничком поздравить прибыл. Али не рад ты мне, Юнги? — Не рад, — говорит Юнги, наблюдая, как бес на его руки заглядывается, на кровь смотрит. Русалки рядом плещутся, льнут к Юнги, но бес смотрит на них недобро, и водные твари уползают к себе на дно. Рядом с Юнги Мавки без глаз летают, но бес прогоняет и их мгновение. И нет уже рядом с Юнги никого, кто бы от незваного беса присутствием защитил. — Я три дня и три ночи к тебе добирался, устал с дороги — что же ты гостя своего не любишь, Юнги? Бес перед Юнги — не обыкновенный. Юнги думал, что он еще в те времена, когда Хосок еще не родился, на юг отправился. Думал, он теперь там бесчинствует, ужас наводит, кровью питается. Надеялся, что про Юнги давно уже позабыл. — У меня нет дома, чтобы гостей принимать, — говорит Юнги, наблюдая, как бес ступает ближе. — К Бабе Яге просись, коли милым тебе кажется изба. — Хочешь, будут и у тебя покои? — спрашивает бес, звеня массивным копытом. Юнги сидит на месте, не двигается. — Мне таких богатств не нужно. — А что же тебе нужно? Я могу все, что хочешь, к твоим ногам положить, — сладкими речами манит его нечисть. Да только Юнги не человек, чтобы их слушать. — Ты прилетел сюда, чтобы поведать об этом? Чтобы чесать языком да в уши воду лить? — бес всматривается в его шею задумчиво, тяжело. — У всякого чуда есть цена. Поэтому я хочу ублажить тебя взамен. Я очень устал за последние лета. — Юнги чувствует, как крупными каплями стекает с его рук кровь. Бес облизывается. — Ты знаешь, мне нужно твое разрешение. — Нечего тебе здесь ходить. Желанного ты не получишь, и я тебе сказал об этом давным давно. Бес снова на руки его опускает взгляд. Юнги держится, чтобы не спрятать открытые кисти в рукав. Кровь стекает по пальцам, плачет, прячется в складках одежд. Юнги тоскует, тоскует безмерно, оттого, что не дано ему сплести Хосоку венок. Бес медленно к Юнги подходит и на колени перед ним опускается, будто отказа не слышит: — Так можно попробовать? — говаривают, кровь Мары на вкус слаще меда да луны. Диво дивное. — Нельзя, — отвечает Юнги. — А тому человеку бы разрешил? — спрашивает бес. — Думал, не знаю? — смеется он, в колени Юнги щекой утыкаясь. Горячим дыханием выжигает белую кожу. Все сидит перед ним на земле, а пальцы скользят дальше по одеждам Юнги, по рукам, вены обхватывая. Юнги говорит: — Это тебя не касается, — думает, как он узнал. Неужто донесли проклятые птицы? Неужто Кикимора наказала его за то, что не пришел поклониться ей? Бес носом по венам на руках ведет, запах смерти вдыхает. Он холодный. Вся нечисть — ледянее снега, только люди в их мире теплом наделены. Юнги смеется, стараясь утаить беспокойство: — Неужели веришь тому, о чем бают? Думаешь, здесь веселее, чем в твоих краях? — он не шелохнется даже тогда, когда бес, потешаясь, губами кончиков пальцев касается. — Караулящий человека Юнги мне милее всякого веселья, — у Юнги рука дрогнет, он на себя из чужой хватки тянет. — Отпусти. — Не хочешь крови давать, я прав? И вправду не хочешь? — ледяные осколки впиваются в ребра, скрипят в позвоночнике. Юнги слышит угрозу, слышит явственно и упрямо. От беса пахнет черной смолой. — Не хочу, — холода в голосе Мары — на всю землю. В глазу беса что-то дрогнет, будто не верит, что власть над Юнги растерял. — Познакомишь с человеком-то? Как никак сегодня гулянье в деревне, — бес зол, но он улыбается. Он смотрит в Юнги, лезет внутрь, обнажает все потаенные страхи, которыми его наделил человек. — Нечего тебе делать среди людей, — произносит Юнги спокойное, хотя сам весь ходуном ходит, на части разбивается. Потому что на вопрос, кто сильнее — он или бес — Юнги пока что не знает ответа. Бес склоняет голову, мурлычет себе под нос. — Самое время поклониться. Сегодня у человека свадьба. Юнги знает. Он не хочет в это верить. Ведь ему и не положено в боли гореть от чужого счастья. — Они на славу гуляют, сладость нечисти в такой праздник страх навести, — продолжает бес. — Не устал ты еще людей пугать? — Не устал, если это поможет тебе передумать свое решение, — поднимается с колен бес. — Славные цветы у тебя в руках, Юнги. Славные они, да не ты с ними. Ты стал изнеженным. — Тебя это тревожит, Чонгук? — вырывается из уст чужое имя. Чонгук голову тяжелую клонит к земле, смотрит недобро. — Если пойдешь со мной, успеешь подарить ему свое убожество. — Нечисть людей не убивает, — в голосе Юнги трещит щепками злость. Как он смеет. Чонгук разверзается хохотом, подхватывает черный смех летний ветер. По болотам и перелеску, туда, где деревня прячется. Юнги захлебывается в чужом смехе, в собственной ярости и страхе. На вопрос, кто сильнее — он или бес — Юнги пока что не знает ответа. Ведь Чонгук хитрый. Он скачет по веткам, нет его больше на поляне. А у Юнги внутри обнимает голос чужой: — А ты поди и посмотри, так ли это. Юнги срывается с места, несется через деревья, луга и реки за бесом. Белые одежды в крови, задевают широкие рукава ветки, землю, замедляя Юнги. Он шипит проклятия — Чонгук постарался, заговорил лес, чтобы не была спокойной Маре дорога. Но Юнги все равно сдирает о ветки кожу, не видя в них преграды — он остановит беса, шкуру с него сдерет живьем и глаза съест. В деревне гулянье — костер горит закатным столбом, целует Хосок золотые южные руки. Странник губу закусывает, смотрит нежно и лукаво, пока вокруг них водят хоровод. На головах у них венки белые, в сердцах — тепло друг друга. Они пьют за жизнь, слышат чей-то говор: время невесте в лесу прятаться, а жениху ее искать. Хосок говорит, что пойдет пожалуй он, ведь никто так хорошо леса не знает, как знахарь. Девушки поднимают юбки, бегут за ним до самого перелеска, вокруг пахнет жареной рыбой и стогами сена. Лает собака, искрами взрывается костер, и под чужие голоса над головой Хосока смыкается лес. Он смеется, бежит дальше, пока Тэхен считает до одного. Оборачивается, касается ладонями стволов деревьев, не замечает даже, как и нет на нем больше венка — обронил его. За спиной горит огонь, вокруг шепчутся мавки да лешаи. Хосок закрывает глаза, вдыхает полной грудью, слышит далеко тэхеново кто не спрятался, я не виноват. Его юбки тонут в смоляной темноте. Хосок слышит, как трещат ветки, как бежит за ним его жених с огнем в руках, освещает путь — не боится ни волков, ни смерти. Под Тэхеном гудит земля, Хосок бежит все дальше и дальше, оглядывается, не может сдержать смех. Не понимает, что гул это не от веток, а от костей, что чужой шаг слишком тяжелый для человека. Хосок поднимает голову, и улыбка спадает с его лица. Бес показал свой лик, растрепал без спросу огненные волосы, порвал свадебные юбки. Когти выпускает, разорвать в клочья золотую кожу хочет от ярости. Человека перед ним проклинает, потому как кровь Мары во все времена была только его. Чонгук тенями душит человека, тянет к нему лапы. Юнги холодом платьев срезает деревья, раскалывает горы. Это его человек, его и только его. И когда Юнги видит, как бес открывает свой рот, собираясь съесть заплутавшего во тьме Хосока, внутри ломается железной иглой. Юнги подлетает к Чонгуку, пальцами сдавливает чужую шею. Он отбрасывает его от человека, не дает бесу оклематься — разрывает пополам, отделяя туловище от козлиных ног. Юнги не позволит Чонгуку вмешиваться в чужую судьбу. Хосок будет жить долго, потому что так сказал он. Чонгук хрипит — не то рычит, не то смеется, Юнги тянет его за волосы, дышит в самое лицо: — А раньше ты никого к себе со спины не подпускал. Теперь же плати за свои ошибки. Бес пытается что-то сказать, но рот полон крови, он захлебывается в ней и закатывает глаза. Юнги бросает тело на голую землю. — Не жалко тебе меня? — усмехается бес, истекая кровью. Юнги не жалко. Не важно, кто перед ним — друг али враг — Юнги убьет любого ради Хосока. Чонгук харкает кровью и улыбается: — Тебе меня не жалко. А мне тебя — да. Он говорит: — Обернись, Юнги. И вдруг темным летом — гремит над Юнги его приговор. Он оборачивается — не верит. Видит — медовые глаза смотрят прямо на Юнги. На Юнги, которого Хосоку видеть нельзя. Судьба человека неумолима. У Хосока распахнута рубаха, волосы потрепались — луна мягкими лучами ласкает его кожу. Он загнанно дышит, разглядывает Юнги, смотрит в самое сердце. — Нет… Юнги закрывает лицо руками. Он трясется, как береза на ветру — обглодано, изрезано ветрами. Хосок его увидел. Теперь он умрет. Теперь он умрет из-за Юнги. Беса под ногами — как не бывало, но Юнги не замечает этого, трясет головой, из глаз слезы. Он хотел показаться Хосоку однажды — под конец, увидеть старость в чужом лице и рассказать правду, когда лекарь сляжет из-за болезни, что зовется долголетием. Но не сейчас — Хосок молодой, у него впереди еще целая бесконечная жизнь, вся деревня празднует сегодня его свадьбу. Месяц выглядывает из облаков — обжигает лицо Юнги. — Спасибо. Юнги вздрагивает, словно зверь. Он переводит красные от слез глаза на Хосока и внезапно видит. Тихо, искренне улыбается ему всем своим существом Хосок. — За что ты благодаришь меня? — первые слова хрипят вороньем, Юнги еле шевелит губами. Человек отвечает нечисти: — За спасение. Внутри Юнги бьются осколки стекла. — Ты не ведаешь, о чем говоришь. Забери свою благодарность, пока не поздно. Юнги резок и холоден. У него лопается горячей смолою душа. Он все отступает назад, молится — лишь бы обернулось все сном. Но Хосок перед ним не видение, а напоминание о его же судьбе. Юнги ступает все дальше. Откуда человеку знать, что сейчас он смотрит в глаза своей погибели? — Зачем ты так говоришь? — Хосок шагает к Юнги, хрустит под его босыми ногами трава. — Пожалуйста, не отходи от меня, — поспешно добавляет лекарь. Юнги чужие слова иглами в сердце. Пожалуйста… Ему горько. В легкие налили дегтя, выжигают костром Юнги за все страдания, что он принес молодой земле. От этого Юнги поднимает взгляд с травы нескошенной. И видит, как остывает в чужих глазах боль — жженый мед. — Потому что я — Мара. — Я знаю. Внутри Юнги тает сердце. Хосок стоит — спокойный, как шелковые волны. Только мерцают рыжие волосы. Юнги не верит в чужой ответ. Он смотрит на человека, голос хрипит в черном страхе: — Откуда? — Я понял это, как только тебя увидел, — Хосок заглядывает в лицо нечисти. Ни злой, ни радостный — человек, такой, каков есть. И очень тихий. — Тогда ты знаешь, что будет с тобой из-за этого, — произносит Юнги. — Да. Где-то в ветвях воет ветер. — Но я не желаю тебе от этого зла. Я наконец-то понял, почему ты мне не показывался, — человеческий голос ломается, когда Хосок произносит: — Я наконец-то понял, что твои глаза полны не смерти, а слез. Немного погодя добавляет: — Ты всегда смотрел за мной, я давно это знаю. У Юнги взгляд — синее море. Хосок всегда знал. Как бы далеко не находился Юнги, крикнет птица, уснет ночной зверь — Хосок чувствует прохладу его лица. Тэхен спит под мехами рядом, а Хосок смотрит в темноту — подойди, поцелуй мой лоб своим холодным теплом. Хосок всегда глядит даже в самые дальние тени. Хосок всегда оставляет молоко на пороге избы для Юнги. — Я не желал того, чтобы ты меня увидел, — Юнги опускает взгляд в землю, у него трясутся руки. — Но раз я показался тебе, я хотел… Слезы текут из глаз птичьими перышками. — Я хотел… отдать тебе… Юнги достает смятые, измазанные в его крови цветы. — Венок. Я хотел сделать тебе. Я хотел, уже семь лет, но у меня не получается… Хосок удивлен. Он смотрит на цветы в чужих ладонях. Юнги же смиренно плачет и ждет. Он не хотел Хосоку такой судьбы. У него от рыданий трясутся плечи, перед глазами пустота. — Я слышал, что он назвал тебя Юнги, — произносит Хосок спустя какое-то время. — Это твое имя? — Да, — поднимает на человека Юнги полные слез глаза. Хосок кивает, улыбается и говорит: — Я научу тебя плести венки, Юнги. Пятна крови закатом на лепестках. У Хосока тонкие пальцы, узкие ладони, небольшой шрам на щеке. От него пахнет медом, травами и теплом. Юнги разглядывает человека, чувствует его тепло, которое заставляет его вытереть свои слезы. Хосок показывает, как надо, греет руки нечисти в своих ладонях, плетет косу из стеблей. Отвлекается, чтобы посмотреть в глаза Юнги. В них бьются волны северного моря. Юнги прозрачный, красивый, все время поглядывает на Хосока, из-за чего на щеках горит стыд и радость. Он поправляет рубашку лекаря, завязывает на все узелки, ткань пальцем приглаживает. Хосок удивлен, откуда в движениях нечисти столько людской тихой нежности. Юнги смотрит на цветы, боится ранить нежные лепестки и медленно плетет стебли. У Юнги получается его первый венок. Он надевает его Хосоку на голову, слышит, как не дышит от этого человек. Пальцами едва касается волос, которые мягче неба. — Я рад, что я все-таки увидел тебя. Если честно, я думаю, что не смог бы прожить и года, так и не увидев, — у Хосока теплый голос. Пробирается Юнги под одежды, пока он держит в ладонях теплое лицо. Хосок улыбается, горят на пальцах Юнги человеческие слезы. — Могу я просить тебя об услуге? — спрашивает человек, заглядывая в чужие глаза. В них Хосок видит мудрость земли, мягкую прохладу. И свое собственное, спрятанное под камнем глубоко под водой. Оно всегда там было. Всегда — для Хосока. И он рад, что за свою жизнь успел его найти. — Конечно, — молвит Юнги, гладит чужие руки. Хосок говорит: — Смотри за Тэхеном, когда меня не станет, — от этой просьбы у Юнги все вспыхивает. Хосок это замечает: — Я вижу, он не мил тебе, но я прошу тебя. Он всего-лишь человек. Юнги тяжело слышать это, но он только касается чужой мягкой щеки. — Я обещаю. — Ты видишь: Тэхен забрал тебя у меня, но это не так. Благодаря твоей воле я жил, не зная беды. Благодаря ему я познал счастье. Хосок молчит о том, что умирает он тоже в счастье. Сплетенный Марой венок он не отнимет от сердца никогда. Юнги поправляет узелки на расписной рубашке. Приглаживает ткань пальцем: — Я обещаю. Хосок видит в морях чужого взгляда соленую боль. И говорит: — Смилуйся над ним, потому что, если бы он знал тебя, он бы тоже тебя любил. У Юнги щеки красные от слез. У Хосока сердце трепещет, лицо — милое нечисти. Они смотрят друг другу в глаза до самого рассвета. Молодое солнце задевает рыжие волосы и венок из цветов, который Юнги дарит Хосоку вместе с самим собой. Он держит чужие руки, гладит плечи, целует мягкий лоб. Хосок пахнет медом, травами и теплом. Он кладет руку на чужое белое сердце — горит последним воспоминанием на Юнги. — А теперь проводи меня в деревню, — произносит Хосок. — Меня ищет мой жених. Юнги возвращает человека обратно. Огненные волосы видит в последний раз. Через месяц Хосок умирает.