we set the world on fire

Земля горит кровью и пламенем. Воздух раскалился до такой степени, что каждый вдох плавит лёгкие, а в ушах стоит дьявольский гул, смешанный со смехом и звуками флейт. Эта музыка звучит каждую ночь и каждый, кто слышит её, в конце концов сгорает заживо в берущемся из ниоткуда пламени. За мелодией никак не угнаться, никак не поймать того демона, что каждую ночь танцует на чужих крышах, сыпля искрами из-под босых ступней и взмахом рукава превращая чужие головы в расколотые тыквы с вытекающей мякотью. Правитель Мин уже два месяца ведёт охоту на демона. Земля горит кровью и под его ногами каждый раз, когда новых юношей лишают голов на площади у дворца за подозрения в демонической сущности. Большие потери для королевства — смерти молодых сильных мужчин, которые в будущем пополнили бы ряды непобедимой армии под знаменем династии Мин. По другому нельзя. Это война рассудка с безумием. Но каждый раз расшитые золотом флаги возвращаются из походов обгоревшими, что заставляет правителя реветь от отчаяния и собственноручно отрубать головы истощённым полководцам, которые изо всех сил пытаются убеждать короля, что успели увидеть демона, но не смогли угнаться! О, пощадите, повелитель! Его безумию нет предела. Каждую ночь король Мин вскакивает от обжигающего кожу жара, вымахивая руками, подавляя отчаянные крики. Не поймал, снова упустил, снова этот смех и музыка в голове, и свист пожаров, невесомое шуршание ног по крыше, трепет веера, раздувающего угли. Лишь до тех пор, пока огненный танцующий демон сам не захочет показаться, он будет вместе с ветром кружить над головой короля. Хохочет, как дитя, играющее с крольчатами во дворе, просит поймать, будто играет в догонялки. Догонялки с Мин Юнги, который из хладнокровного расчётливого правителя превращается в ходячую истерику с обезумевшими глазами и трясущимися руками. Пока горят деревни, он дрожит, закрывшись в королевских покоях, ждёт, когда же к нему наконец придёт демон в маске с шипами и пляшущими в глазах огнями преисподней, которые засасывают обратной тягой при малейшем зрительном контакте. — Покажись мне! — кричит Мин в распахнутое окно без штор, которые он приказал убрать из комнаты вместе со всем, что могло бы легко воспламениться. Ни свечей, ни благовоний, ни бумаг. Повсюду вёдра с водой, чья гладь отражает рябью безумие обитателя спальни. Хотелось броситься вниз, но там пламя… — Юнги, — хриплое пение отовсюду и из ниоткуда. Смех, дуновение ветра. Мин закрывает уши руками, жмурясь. Его белоснежные волосы распущены, рассыпаются по плечам и лицу, придавая красным от недосыпа и ярости глазам обезумевший вид. — Скучал по мне? Смех демона впивается в кожу сотнями игл, Юнги хватается руками за уши, скалясь, в попытках выгнать бьющуюся о череп боль. Внутри свист стремительно циркулирующей по венам крови — снаружи смех, разгоняющий пульс до той скорости, когда остановка обретает максимальный риск фатального исхода. — Юнги-и, — хриплый шёпот где-то рядом с ухом. — Красивый король… Смотри на себя. Демон показывается, облачённый в хлопковый ханбок цвета охваченной пламенем ночи с длинными рукавами и подвязкой на осиной талии. Его грудь оголена и Юнги видит драконьи лапы, что скребут кожу алым орнаментом из чешуи и перьев. Руки его горячие, пульсирующие, ложатся на шею короля, заставляя его вздрогнуть и отскочить в сторону, как от огня. Буквально от огня. — Снова забыл меня. Ну что же ты такой впечатлительный… — с фальшивой досадой шепчет демон улыбаясь. Ему так нравится Юнги, который каждую ночь смотрит на него с животной ненавистью и страхом, который выхватывает из ножен клинок, направляя демону прямо в горло. Но этой ночью Мин цепенеет. Меч в его руке дрожит в миллиметре от загорелой кожи на длинной шее демона. Его пленяет ощущение дежавю, лицо напротив кажется невероятно знакомым, не говоря уже о пламенной улыбке, которую Юнги заставлял повторять каждого встречного, чтобы понять, не демон ли перед ним. И каждый раз внешность невинных казалась той самой, что преследовала ночами. Той дьявольски красивой и неумолимо быстро ускользающей. От попыток вспомнить это лицо Юнги чувствовал, как кипит в его голове мозг. Это он, и это тоже он… Повсюду один лишь он.  — Я Хосок. Как бы на этот раз представиться… Твой личный танцующий демон. Все твои пороки в едином обличии. — Так это ты сжигаешь мои владения? — Юнги прижимает остриё меча под кадыком Хосока и этой силы хватило бы, чтобы пронзить плоть до костей. Но металл встретился с нечеловеческой кожей. Кожа ли это вообще… Кончик клинка раскалился, краснея и неумолимо сгибаясь от температуры. Ещё немного и жидкий металл будет капать на деревянный пол и тогда доски загорятся… От этих мыслей Мин лишь сильнее стискивает зубы и трясётся, как одержимый. — И я, и не я, — загадочно играет бровями демон. Улыбаясь он опускает лицо к клинку, что вжимается в его каменное горло и ведёт длинным языком по лезвию. — Где вкус крови тех мальчишек, которых ты зарубил этим мечом вместо меня? Хосок… Демон во плоти в самом прямом смысле этого выражения. Слизал железо, как растаявшую конфету, оставив в руке Юнги одну лишь рукоять. Улыбка с его лица не сходит даже тогда, когда Мин хватает его за шею и со всей силы вбивает в стену затылком. — Я Поймал тебя! Я поймал! — хохочет Юнги, взмахивая белоснежными волосами. Он всё смотрит голодно на добычу, на вьющиеся волосы, собранные в пучок на затылке, с проблесками золота в чёрных прядях, на губы в форме листа сердцевидной липы, с таким же сладким вкусом, как липовые цветы. Губы Юнги помнит. Осознание того, кто перед ним, приходит в полной мере только сейчас. Поймал, а что дальше? — Хороший король, поймал злого демона и всех спас, — ярко улыбаясь хвалит Хосок и выпрямляет спину так, что становится на целую голову выше Юнги, который всё ещё держит его за горло и улыбается. — Какой же ты псих, Юнги. Какой же ты нечеловечески красивый псих… — Заткнись, — Мин плотнее сжимает пальцы и опускает глаза на оголившийся плечо демона, на котором алеют и переливаются перламутром нарисованные драконьи чешуйки. — Больше не сбежишь. — И что будешь делать? — хмыкает Хосок и тянется пальцами к лицу короля, обводя подушечками контур почти женственных розовых губ. — Убьёшь меня? Страшно как… — На этот раз точно, — Юнги дёргает лицом, но демон пользуется этим мгновением, чтобы обвить руки вокруг его талии и прижать к себе, стирая ухмылку с лица короля. Мин худой и хрупкий, но с большими сильными ладонями, поэтому всегда носит объёмную одежду и обувь с платформой, однако сейчас, в тонком ночном ханбоке, с распущенными волосами и испуганным, покрытым испариной лицом он выглядит совсем не как жестокий воинственный правитель в руках своего заклятого врага. — Снова я это слышу. Уже два месяца подряд, Юнги-я, — Хосок качает бёдрами вперёд, чтобы плотнее вжаться в пах мужчины, руки обвивает вокруг талии как лозы плюща, душит и держит на грани, чтобы голова кружилась, но Юнги мог ещё дышать. Сдавленно, чтобы трудно было сдерживать реакцию на трение плоти о плоть. — Придумай что-то оригинальнее. — Вздёрну. — Было, — Хосок наклоняется к бледной шее Юнги, вдыхая запах безумия и растущего возбуждения. Губами не прикасается, ждёт, пока рука на его горле сместится на плечо или зароется в волосы, как это часто бывало. — Запущу в глотку ядовитую змею! — цедит сквозь зубы король, пытаясь не поддаваться горячему дыханию и обвитым вокруг талии рукам. — Уже лучше, но… Тоже было, — демон смеётся, издевается, упивается чужой ненавистью, что дарует ему жизнь. Ещё… Ему нужно больше безумия Юнги, которое непременно уничтожит его. Как наркотик, которого с каждым разом хочется всё больше, пока тело вдруг не перестаёт справляться. Юнги и Хосок были для друг друга больше, чем просто одержимостью. — Проделаю в животе дыру и запущу в неё крыс, — шипит Мин, придумывая казнь за казнью и при мысли, что он может это самое тело, что сейчас греет его демоническим пламенем, истязать и уничтожить, вызывает мурашки. Юнги хочет крови. — Ух ты, — Хосок посмеивается и зарывается пальцами в волосы на затылке Юнги, который с каждой секундой представляет всё больше способов лишить Хосока жизни. Он облизывает губы и смотрит в демонические глаза напротив, ощущая ту самую обратную тягу кислорода в дымоходе, буквально слышит вой ветра и треск сотен костров. Хосок дёргает Юнги за волосы, чтобы лучше видеть его бледное лицо с красными от бессонных ночей (по вине самого демона) глазами. И ему так нравится плод его трудов… Чистейшее безумие без единого изъяна. Оно в истерзанных губах, в трясущихся пальцах, в покусанной коже на шее и плечах, которые Хосок оголил из-под ткани чёрно-золотого ханбока. — Что ещё, Юнги? Как бы ты убил меня? Хочу ещё послушать… — Я бы… Я бы заставил тебя ходить по пропитанному змеиным ядом битому стеклу с привязанными к ногам камнями, — Юнги прогибается в пояснице, прикрывая глаза как кошка, греющаяся под солнцем. Каким же красивым был бы умирающий демон, как бы великолепно срывались с его губ болезненные стоны, перетекающие в мольбы о пощаде или скорейшей смерти… — Хочу, чтобы ты меня умолял. — Ещё, — жарко шепчет ему Хосок, чувствуя, как крепкая сильная рука сжимает его призрачную демоническую шею, но ни боли, ни движения воздуха по горлу ему ощутить не дано природой. Он мог лишь танцевать, вымахивать веером и изводить людей так, что они тонули в собственных пороках. В этом его предназначение сквозь сотни веков. В этом его существование рядом с Юнги от самого начала и до этой самой минуты. — Я приказал бы медленно срезать с тебя кожу и втирать в раны соль до тех пор, пока ты не истечёшь кровью, а падальщики не прилетят выклёвывать твою плоть под солнцем, — Юнги громко стонет, когда Хосок с рыком впивается губами в его шею, не стесняясь громко причмокивает языком и оставляет алеющий на глазах блестящий след. Под губами демона кожа людей горела, покрывалась ожогами, а Юнги не чувствует боли, пусть всё его тело уже было в волдырях и ожогах от поцелуев Хосока. Так вот, откуда они… Хочется больше, пока всё тело не превратится в одну сплошную язву. — Хосок… Блядский демон, позволь мне тебя убить. Я вспомнил, ублюдок, что ты делал со мной! Я убью тебя… Юнги хнычет и подставляет шею для нового поцелуя, пальцы снимает с хосоковой шеи и виснет на нём, держась за плечи. В нём два человека: один требует ласки вместо кислорода, а другой мучается от жажды крови. Такой Юнги Хосоку нравится. Таким он его сделал: не умещающимся в собственном теле, выталкивающим раз за разом сгустки рассудка, не оставляя ничего. — Человек не может убить своего демона, — посмеивается он куда-то за ухо Юнги, оставляя пламенный засос у кромки волос, кусает за ухо, посасывает мочку и снова чувствует, как шипит под языком кожа, а Юнги стонет, в попытках зацепиться ногами за его бёдра. Хосок с этим помогает и держит Мина в воздухе, до боли сжимая голые ягодицы под одеждой. Он слышит сдавленный вздох, чувствует вибрацию в чужой пустой груди. — Демоны умирают с людьми. Люди же умирают из-за демонов. Юнги скрепляет руки за шеей Хосока, на секунду обретая прежний образ холодного правителя. Самое то, когда тебя за задницу лапает демон… — Вот оно как, — Мин поднимает на себя лицо демона, крепко держа за челюсть, и глядит на него с ненавистью. Его губы блестят от слюны и крови, как у голодного волка-одиночки, который яростно разрывает всё живое на своём пути. И как же Юнги хочет сейчас вырвать Хосоку его горящие глаза, откусить плоть с гладкой длинной шеи, расцарапать живот и вдоволь насытиться кровью… — Значит я должен умереть для того, чтобы ты убрался с моих земель? — Так и есть, Юнги-я. Но мы оба знаем, что ты не пойдёшь на это ради людей, на которых тебе плевать. Пусть себе погибают в пожарах, пока мы веселимся на самой вершине, — Хосок успокаивающе гладит его по пояснице и оставляет невесомые поцелуи на подбородке и щеках. Такие бережные, что кожа даже не краснеет под губами. Юнги чувствует, как голодный волк внутри него успокаивается. Однако просыпается то нечто, требующее ласки и тепла. Юнги её никогда ни от кого не получал. — Сейчас июль. Лето сухое и жаркое… А я всегда и везде был с тобой, видел как из мальчика, Ради шутки обрезающего лапки утятам, ты превратился в человеческую версию дьявола. — Осуждаешь? — Юнги возится с лентой, скрепляющей волосы Хосока на затылке, нетерпеливо тянет за неё. Чёрно-золотые пряди обрамляют тонкое лицо демона, делают его взгляд в разы менее человеческим. Король плотнее обхватывает ногами талию Хосока, показывает, как сильно его хочет, касаясь кончиками пальцев острых скул, хищных бровей и безупречных сердцевидных губ со вкусом липовых цветов. От Хосока никогда не пахло костром, хоть он и был рождён огнём и кровью. За эти два месяца Юнги уже привык к сладковатому вкусу на губах по утрам. — Разве я могу осуждать того, кто подарил мне жизнь? — Хосок упивается непониманием в глазах Юнги, мучит его загадками, чтобы совсем скоро приблизить историю к развязке. Демон садится на кровать, держа Юнги с раздвинутыми ногами на своих коленях, заправляет пряди белоснежных волос за уши. Он притягивает короля за подбородок и проводит кончиком алого блестящего языка по шраму на щеке, который так и не превратился в уродливый бежевый рубец. Алел на лице вечным ожогом, который Хосок освежал каждую ночь с тех самых пор, когда Юнги до краёв наполнил чашу внутри себя кровью и ненавистью. Король обнажает дёсны в улыбке безумца, упивается собственной болью и жаром, исходящим от Хосока и его рук, плотно сжимающих бёдра под уже распахнутым ханбоком. Он всё думает, жалеть ему, что стал таким или радоваться, что подарил своему демону тело. Красивое, сильное, такое, которого вожделеешь каждую секунду своей жизни. Нет, определённо в Юнги не было ни капли жалости. И никогда не было. Чтобы демон обрел тело, нужно было с детства вскармливать его, баловать порочными поступками и мыслями, жадностью, беспощадностью и зависимостью. Хосок с Юнги с рождения, из крошечного свечного огонька превратился в неконтролируемые пожары, которые король больше не был в силах сдерживать. Сдерживать Хосока в себе он больше тоже не мог, а потому теперь демон держит его на своих коленях, крепко сдавливая бёдра руками и вовлекая в обжигающий поцелуй. Юнги больно, он хмурится, но слюна на сплетённых между собой языках остужает ожоги с едва уловимым шипением, как если в костёр налить воды. Хосок языком обводит контур таких знакомых и родных ему губ, кусает алую влажную кожу, делает это нежно, не так, как обычно. Не так, как когда вламывался к Юнги и брал его без разговоров. Но сегодня им обоим нужны слова, неторопливые действия, изучающие поглаживания… Хосоку нужен Юнги, ему нужно чем-то питаться, а Юнги просто хочет поскорее почувствовать его внутри, а потом вырезать сердце из груди, сжать его, ещё пульсирующее и горячее, в пальцах, смотреть, как кровь стекает по кисти до самого локтя… От собственных мыслей внизу живота крепнет узел возбуждения, закручивается спиралью. И Юнги чувствует возбуждение в кончиках пальцев, которыми царапает грудь и живот Хосока. — Спасибо тебе, — утробно посмеиваясь говорит демон, чувствуя, как пальцы Мина перебегают на его затылок, сжимают волосы, в попытках придать их неспешному поцелую больше страсти. Он целует в шею, ключицы и плечи, упивается новыми стонами, не спешит, ведь время с Юнги и весь он полностью в его власти. — За что? — король в ответ на новые ожоги кусает Хосока в плечо и вопреки ожиданиям, что кожа не поддастся укусу, на ней багровеют узоры-полумесяцы. Король хмыкает и кусает снова, когда Хосок вздрагивает от подступающего возбуждения. Он позволяет оставлять на своей коже следы. Позволяет Юнги облизывать сладкую загорелую кожу, вбирать плоть в рот, чтобы оставить на ней, хоть и не ожоги, но хотя бы глубокие следы от зубов. Юнги закусывает кожу, тянет, слюна стекает из уголков рта, а Хосок проводит руками от коленей к тонкой бледной талии, распахивая одеяния так, что чёрный шёлк сползает с плечей на сгиб локтей и обнажает грудь, усыпанную шрамами. Хосок ничего ему не отвечает, он лишь смеется, проводя руками по созвездиям ожогов на рёбрах, животе и груди, поднимается к шее, сжимает её так, что Юнги невольно высовывает язык, который демон ловко кусает. Ему нравится душить короля… Нравится показывать ему, что случается, когда внутренний демон обретает тело и как он благодарит за подаренную жизнь. Хосок не паразит. Он лишь плод того, что взращивал Юнги. Наконец-то свободен, чтобы танцевать, но недостаточно, чтобы оставить своего создателя. Но в эту секунду и не хочется. Хочется посмотреть, как Юнги хватает его руками за предплечье, как кряхтит и ёрзает пахом по чужой промежности и дышит с умоляющим свистом. — Ты такой красивый, когда умираешь, — снова смеётся Хосок, а через секунду уже дёргает Юнги за шею в бок, чтобы уронить спиной на кровать и позволяет продышаться. — Но ещё рано тебя убивать… — Это я тебя убью, — злостно перебивает его Мин совсем низким хриплым голосом. Руки у него трясутся, зубы стиснуты так, что пульсирует в висках. А недавняя угроза задохнуться лишь сильнее возбуждает, заставляя ком в животе обрасти шипами. — Я так и сказал. Снова загадки, о которых думать не хочется. А Хосок и не даёт: припадает губами к согнутой в колене ноге, кусает кожу на нежном бледном бедре, освежая те места, куда уже не раз целовал. Проложив путь от бедра к колену и назад, демон мажет языком по выпирающей бедренной косточке, прикусывает натянутую кожу на ней, упиваясь вздохами Юнги, который стоически сдерживает стоны и пальцами путает чужие волосы. Отдаётся демону с головой — это то, что он делает. Каждый поцелуй яркой вспышкой пробуждает внутри него воспоминания о том, когда и как Хосок его уже целовал в это самое место. Когда дразнил, пересчитывая пальцами рёбра, вырисовывая губами и языком узоры вокруг самого чувствительного места. — Поцелуй там, — шепчет Юнги. Он хочет почувствовать обжигающий жар хосокова рта на своём члене. — Отрежу нахер язык, если не поцелуешь… Хосок мычит, не отрывая губ от покрасневших бёдер. Кто он такой, чтобы отказывать? Он сам — воплощение всех тайных желаний Юнги. Он проводит дорожку поцелуев от пупка к сочащейся смазкой головке члена, щекочет чувствительную плоть тёплым дыханием и слегка остужает себя, чтобы не причинять боли столь чувствительному в эту секунду Юнги. Его длинный язык невесомо очерчивает верхушку, надавливает на уретру и с губ Юнги срывается первое мычание. Хосок любит слушать, как Мин стонет. Он делает для этого всё, жадно и без прелюдий заглатывает его член до тех пор, пока не чувствует упора в заднюю стенку горла. Пальцы Мина больно тянут за волосы, он шипит и вскидывает бёдра от неожиданности… Человек бы уже подавился, но Хосок таковым не был. Всё его существо было создано самим Юнги и теми, кто придумал наказывать порочных смертных их идеалами. Хосок не человек. Поэтому он идеален для Мина, который прогибается до хруста в позвоночнике, когда горячий, но не обжигающий язык дразнит кольцо уздечки, а пальцы ныряют вниз, к тому месту, куда Хосок мечтал проникнуть больше всего. — Как же я… — всхлипывает Юнги, путаясь пальцами в волосах демона и заставляя его наращивать темп. На хосоковых плечах и шее уже яркими швами краснеют следы от ногтей, смешивающиеся с узорами татуировок. Хосок кайфует от царапающих его ногтей, от давления пальцев на затылок и резаний бёдрами по простыням. — Хочу, чтобы ты сдох с моим членом в глотке. Блять… Хосок с громким чавканьем вылизывает багровую головку члена и позволяет себе оставить на ней крошечный ожог, от которого Юнги вскидывает бёдра и срывается на крик. С его губ одна за другой слетают сдавленные, прорвавшиеся сквозь гордость отголоски мольб, пока внутри уже двигается палец демона, а другая свободная рука гладит грудь и сжимает сухие мышцы до синяков. Демон смотрит на то, как язык Юнги беспорядочно облизывает губы, не зная, чем себя занять, он делает два размашистых движения рукой по члену, вырывая из груди короля очередной стон и дрожь в коленях. Юнги привстаёт на локтях, смотрит затуманенным взглядом в котором гремучей смесью плещется безумие, ненависть и необъяснимая нежность. Необъяснимая до тех самых пор, пока Мин не обнимает Хосока за шею, переворачивая того на спину, чтобы оседлать. Его тончайшая талия, узкая грудь и прилегающий к бледному животу член предстают перед Хосоком в лунном свете... Такой открытый и бесстыдный, Юнги неотрывно смотрит на демона, пальцами очерчивает контур его челюсти, убирает волосы с лица и целует в подбородок. Ему нравится сильная мускулистая грудь в перламутровых узорах, смугловатая кожа, тонкие пальцы… Хосок весь его, он абсолютно безупречен и само понимание этого заставляет Мина громко застонать демону в губы. Хосок улыбается. Юнги любит своего демона. Без него он никто. Жизнь утратит смысл без погони за самим собой и прочь от огня, который сам и разжёг. Он будто окружен сотней зеркал и лишь в одном видит отражение Хосока. Юнги скулит в губы демона, трётся о его нетронутый, но не менее изнывающий член. Ему кажется, что Хосок везде. Что его руки не только сжимают ягодицы, они царапают рёбра, сжимают горло... Хосока так много, что Мин уже не понимает, где реальность, а где вымысел. — Я недостаточно растянул тебя… — предупреждает Хосок заботливо, но его слова так и не долетают до Мина, который упирается одной рукой в грудь, а другой, влажной от слюны, направляет член демона в себя. Ему плевать на боль, как и всегда. Член Хосока горит от того, насколько в Юнги тесно и горячо даже для него, он шипит, когда король поглощает его до половины и царапает ногтями живот, злорадно посмеиваясь, отправляя вибрации смеха в грудь демона. — Какой же ты… — Какой? — первый толчок, Юнги запрокидывает голову, его волосы беспорядочно переброшены Хосоком на одну сторону, чтобы погладить бледную шею с напряженными сухожилиями. Под пальцами пульсирует вена, демон от этого лишь сильнее заводится. Юнги наклоняется и проделывает путь языком от тёмного соска к губам, смеётся от прожигающей изнутри боли, смешанной с наслаждением. Ему хочется слиться с демоном, ощутить его всего внутри себя, чтобы тело распирало. —Ненасытный, — Хосок сжимает ягодицы Юнги и разводит в стороны, чтобы толкнуться глубже, в ответ получает новый стон. В них огонь, но они медлят, мучают друг друга, растягивают каждое ощущение на минуты. Потому что что-то внутри Юнги подсказывает, что Хосок в любой момент может исчезнуть… И от этого хочется рыдать. Хочется его убить, но днём, когда Юнги гоняется за ним, он путает чувство ненависти с глубокой привязанностью. И он убивает тех юношей потому что они ни капли не его Хосок. — Жадный, безжалостный… Красивый. Боже, блять, Юнги, ты такой красивый, когда хочешь меня убить! Хосок впивается в его губы, кусает и проникает языком как можно глубже, тела обоих трясутся, они так и не двигаются, пока Юнги не прогибает спину и не привстаёт с члена демона, чтобы опуститься на него плавно и медленно. Он дышит сбивчиво, тело не слушается, поэтому Хосок берёт его за талию и переворачивает на живот, вжимая за шею в подушку. Юнги путается в конечностях, чувствует себя безвольной куклой в чужих руках, но ему это нравится. Хосоку можно всё. Он и позволяет себе абсолютно всё. Горячий язык проходится по ложбинке меж ягодиц до самой поясницы, зубы кусают пока ещё светлую кожу. И Юнги прогибается под ласками Хосока до судорог в спине, до поджатых пальцев ног и опасного треска простыней под ладонями. — Прекрати, — выдыхает Юнги, но не может заставить себя открыто умолять Хосока наконец-то выебать его. А так хочется это прямым текстом сказать… — О нет, Юнги, — демон хохочет и проникает в Мина двумя пальцами, растягивает стенки, которые уже и без того были готовы, присоединяет к ним язык и слегка прикусывает нетерпеливо сжимающуюся кожу. — Какая глупость, просить демона прекратить мучения. Хосок кусает ягодицу слишком сильно, Юнги со вскриком ползёт вперёд на руках, но в ответ демон лишь хватает за волосы. Воздух перестаёт поступать в лёгкие из-за жуткого прогиба шеи, Юнги снова давится собственным языком, но Хосок нависает над ним на выпрямленных руках и утешающие целует в губы, как бы говоря: «Я знаю, что тебе больно, но ты заслужил. Так надо.» У Хосока своя нежность. Такая, которую Юнги заслужил. И он может позволить себе оставлять красные ожоги на выпирающих позвонках, отметины от нечеловечески сильных пальцев и зубов… Весь Юнги уже был в пятнах, его тело казалось бы всем кроме Хосока уродливым. Но весь он — только его. И подтвердил свои слова новым засосом на шее. — Хосок-а! — всхлипывает Юнги, когда губ на плечах и позвоночнике и трёх пальцев внутри становиться хуже, чем просто мало. Юнги слишком пуст, чтобы насытиться Хосоком вот так. Он скучает по демону, он ему нужен. Весь, снова внутри, как это было раньше, не оставляющий его днём наедине с безумием! Мину хочется рыдать, но он рычит, едва сдерживая слёзы, кусает собственную ладонь. — И это правитель Мин? Вселяющий ужас в каждого, на кого взглянет и уничтожающий на своём пути всех, кого пожелает, сейчас пытается умолять трахнуть его? — Хосок снова дёргает Юнги за белоснежные пряди, чуть ли не наматывает их на кулак, пока король под ним протестующе шипит и пытается найти слова, чтобы ответить, но не может. В нём хосоковы пальцы, на шее его губы. — Ты жалок, Юнги. Ты безнадёжно жалок… Хосок входит в Мина резко и глубоко, первым же толчком попадая по простате, отчего Юнги забывает как дышать и всхлипывает, как беззащитный щенок, которых душил в детстве. Ползёт в неизвестном направлении, инстинктивно сжимаясь вокруг наполняющего его члена, отчего стоны сдерживать становится ещё тяжелее. Хосок не жалеет его, хватает за плечи, мучает, подбираясь максимально близко к самой чувствительной точке, но не вбиваясь в неё. Юнги скулит, выгибает спину, он слышит дыхание Хосока, чувствует его руки на своих рёбрах, из груди на ряду со стонами вырываются истеричные смешки, которые Мин топит в подушке. Его руки раскинуты по обе стороны от головы, пальцы стискивают простынь, чтобы хоть куда-то перенаправить смесь из боли и наслаждения. Хосок шепчет имя Юнги, облизывает его, рисуя языком узоры драконьих хвостов, как на его собственных плечах и спине. Влажная от пота кожа сверкает вдвое ярче перламутром орнаментов, демон чувствует, как с каждым толчком в податливо выгибающего спину Юнги лёгкие раздувают угли всё интенсивнее и вот-вот загорятся простыни… Мин хрипит, ведь одна рука Хосока плотно сжимает рот, он раскрывает губы, чтобы облизать грубые пальцы, всасывает их и наконец Юнги есть куда применить свой змеиный язык. — Юнги, ты… — на выдохе произносит Хосок, улыбаясь, он выуживает руку изо рта Мина, выходит из него, в ответ получая протестующее мычание, но быстро переворачивает на спину, чтобы наконец поцеловать в опухшие, едва не кровоточащие от постоянных укусов, губы. — Скажи что-нибудь. Хосок снова проникает в Юнги, на этот раз нежно. Он наконец вспоминает, что они никуда не спешат, смотрит в затуманенные сверкающие кошачьи глаза на худом лице, на румяные щёки и влажный лоб. Хосок целует каждый участок кожи, добирается до губ, руками нежно придерживает Юнги за бёдра. Но король на него глядит с пустым животным желанием, не видит в глазах демона той необъятной преданности… — Что? — Юнги пытается сдерживать всхлипы, ведь стонать, глядя Хосоку в лицо было гораздо сложнее… Из глаз по вискам потекли слёзы, ожоги не были уже такими приятными, а лишь сильнее побуждали Мина оттолкнуть от себя Хосока и свернуться в калачик в углу. — Ненавижу тебя. Ты… — Я знаю, Юнги, — шепчет ему Хосок и кладёт руку на лицо, делая глубокий толчок, от которого у мужчины под ним перед глазами сверкают искры и он наконец прекращает себя сдерживать. Снова сдаётся демону, отдаёт ему своё тело. — Войди в меня полностью… Разорви меня на части изнутри! — Юнги прогибает спину и Хосок просовывает руку под его поясницей, чтобы входить максимально глубоко и попадать по простате каждый раз, когда изо рта Юнги будут выливаться потоки ненависти и злости. — Ты сдохнешь во мне! Юнги цепляется пальцами за шею и плечи демона, врезается в его губы так, что по зубам проходится мимолётная вспышка боли. Он плачет, смеётся, стонет и от количества ощущений сердце колотится так, что кажется, будто под ними вибрирует кровать и стены и пол… Но Юнги слышит за собственными стонами голоса. Они кричат ему, чтобы убил себя, они хотят видеть его голову отрубленной на площади, где казнили невинных, они мечтают разорвать его и пустить на корм диким волкам… — Помоги мне, Хосок! — всхлипывает он, все ещё цепляясь за шею демона, как за спасательный круг. Они стонут в губы друг друга, прижимаются так близко, как только позволяют их тела, но там в голове у Мина голоса хотят его смерти. — Помоги! Хосок молчит, его брови сведены к переносице, губы дрожат и да… Он тоже плачет. Он тоже слышит те голоса. — Не могу, — Хосок сквозь слёзы проговаривает, берёт Юнги за подбородок и целует, в попытках заглушить его боль, избавить от безумия, но не может. Он не может ничего, потому что всё это время не он устраивал пожары. Не он прыгал по лесам и крышам близлежащих посёлков. Лето было жарким и ветреным, а чаша Юнги наполнилась до самых краёв. Лесные пожары были чем-то очевидным в такую погоду, особенно когда ветер нёс искры из леса на соломенные крыши. — Прости, Юнги, я правда не могу, — Хосок гладит Мина по голове и опускает руку на его член, ведь чувствует, что совсем скоро приблизится к точке кипения. Они встречаются взглядами мокрых глаз, в которых Юнги читает искреннее сожаление. В голове крики подкрепляются треском костров, где-то сбоку Юнги видит, как пламенем охватываются балконные балки, как с земли огонь тянет свои щупальца в его спальню, но Хосок отворачивает его лицо на себя, целует, смешивает их губы со слезами. Чтобы хоть как-то отвлечь Юнги от мыслей о неминуемой смерти. Это не то, что должен делать Хосок. Он должен быть холоден, должен сделать уход Юнги таким же болезненным и жестоким, как и все деяния, что он совершил при жизни, но не может. Как дерьмово всё-таки быть демоном в физическом теле… Как дерьмово чувствовать всё то, что чувствует Юнги и плакать, понимая, что ничем помочь не можешь. Ведь Хосок лишь последствие. Он не мог остановить Юнги, когда тот днём творил вещи, не поддающиеся описанию. Всё его существование было пропитано жестокостью, которая переросла в одержимость, а потом и в безумие… И Хосоку хотелось кричать из-за того, что до этой самой секунды он смеялся над Юнги. Юный ветреный демон, едва обретший тело, мог лишь забавляться, глядя на чужие страдания. Но теперь Хосок хочет, чтобы в следующей жизни, когда он станет человеком, его собственный демон обладал этим безумным смехом, кукольными губами и кошачьим взглядом, чтобы был жестоким и жадным до ласки… — Прости меня, — снова шепчет, хотя не должен. Это Юнги и его жизнь. Он сам стал таким человеком. Таким, что сейчас его дворец охвачен совсем не призрачным пламенем, а голоса в голове — крики тех, кто бросают факелы и стреляют огненными стрелами. — Я совсем близко… Хосок обе ладони переплетает с пальцами Юнги, которые раскинуты у его головы. Он целует, наращивает темп так, что король на секунду прекращает паниковать и всё, что у него есть — это Хосок, его губы, что-то неразборчиво шепчущие, его руки, отказывающиеся отпускать Юнги и не позволяющие прикоснуться к себе. Но ему и не нужно. Оргазм накрывает их одновременно со взрывом. Там внизу в щепки разлетелись тяжёлые ворота дворца… Король обезумел, король больше не может править, а у людей на уме только месть за своих сыновей. — Хосок… — Юнги облизывает пересохшие губы, дышит со свистом, прерывисто и громко, его грудь вздымается и опускается как у напуганной лани, глаза блестят краснотой слёз, блаженства и безумия, а всё, что есть у Юнги — это плод его воображения, который даже не демон. Это его кара, его спасение, смотрит на него карими глазами с пляшущими в них огоньками, прижимает к себе. Хосок беззащитен. Его вообще не существует. Осознание накрывает Юнги с головой слишком поздно, он слышит, как с грохотом рушится его трон, как от огня воют деревянные балки дворца… И в его собственной комнате потолок уже охвачен золотыми языками пламени, в которых Хосок расплывается и чувствовать под пальцами его кожу становится куда сложнее. — Хосок, что мне делать? — рыдает король, истерично впиваясь руками в неподвижного демона. Тот молчит, он растерян. Не осталось в нём той демонической мудрости и холодности. Один лишь страх. — Скажи же что нибудь наконец! Юнги страшно. Хосоку страшно. Это молчание сводит Юнги с ума ещё больше, потому что он моргает и на секунду Хосока рядом с ним больше нет, он шарит руками по пустым простыням и кричит, а потом моргает снова и пальцы его натыкаются на грудь без сердцебиения, к которой он тут же приникает, обвивая руками. — Люди умирают из-за демонов… — Юнги смотрит на Хосока, наконец понимая всё то, что ему было сказано. Мин смеётся сквозь слёзы и вздрагивает, когда кровать, на которой они до сих пор сидят, прижавшись друг к другу обнажёнными телами, охватывается огнём по краям. Шёлковые простыни горят быстро. Но Хосок до сих пор думает, что им некуда спешить. Он протягивает Юнги то единственное, чего требовало его сознание. — Демоны умирают с людьми, — наконец отвечает Хосок и вкладывает в руку Юнги ледяной кинжал. Холодный, живой, совсем не как всё то безумно горячее, что сводило короля с ума… Юнги вытирает пот со лба. Дышать становится всё сложнее, грудь наполняется пузырями едкого дыма, лицо Хосока перед глазами плывёт от слёз и температуры. Но демон непоколебим, он помогает Юнги держать кинжал, накрывая его дрожащую руку своей. — Ты плохой человек, Юнги, — говорит ему Хосок и целует в лоб, придерживая свободной рукой за лицо, вытирает большим пальцем слезу с его щеки. Демон готов умереть с человеком. Потому что в этом его предназначение, пусть даже Юнги и сам его выдумал. Хосок поднимает лицо Мина за подбородок, как делал это уже сотни раз, с нечеловеческой и явно незаслуженной нежностью, целует в губы мягко и чувственно, чтобы не было так больно. Больно оттого, как огонь наконец добрался по шёлковым простыням к бледным ногам Юнги, к его длинным распущенным волосам… Больно от кинжала, который они оба направляют в дрожащий живот. — Всё хорошо. Юнги мычит и часто дышит в губы Хосока, который резко пронзает плоть между рёбрами. По их щекам текут слёзы. Мин кричит, когда демон разрывает поцелуй, запрокидывает голову. Его тело обжигает огонь, к горлу подступают сгустки крови, которые стекают с высунутого языка на подбородок и Хосок слизывает горячую багровую жидкость, крепко прижимая Юнги к себе, чтобы хоть немного отдалить от безжалостного пламени. — Хо-хосок, — булькает Юнги и пачкает кровью чужое плечо. Тело Хосока становится ватным, оно растворяется и холодеет, а Мин из последних сил старается запомнить сладкий вкус липовых цветов с его губ. Он собирает последние силы, чтобы посмотреть в глаза демона, которые больше не сверкают внутренним огнём, а лишь с глубоким отчаянием отражают тот, что их обоих сжигает. Но Юнги смеётся. Он чувствует вкус собственной крови так ярко, что на секунду забывает о том, что погибает. Он хохочет, срываясь на кашель и нисколько не пугает Хосока, который лишь терпеливо держит ручку кинжала в его теле. — Я не жалею, что был плохим человеком. Потому что ты… Только ты был со мной не смотря ни на что. Потому что обрёл Хосока. И он не был иллюзией. Он был самой настоящей любовью Юнги, которая была рядом, когда вокруг была сплошная пустота. Хочется сказать это, но из горла льётся новый поток густой горячей крови, Мин уже не слышит собственного дыхания и не чувствует, как огонь слой за слоем жарит его ранее безупречно-белую кожу, которую обжигать было позволено лишь хосоковым губам. Демон тянет руки, чтобы в последний раз обнять Юнги. Чтобы ощутить, как в его груди сердце бьётся всё медленнее, до тех пор пока не затихает совсем. — Прощай, Юнги. Мы были вместе очень долго… Потолок трещит и полупрозрачное лицо Хосока устремляется вверх, чтобы взглянуть на нависшую над ними балку. Он обнимает бездыханное тело, осмеливается посмотреть на Юнги… На его всё ещё мокрые от слёз щёки, на совсем ещё живые розовые губы и длинные ресницы. Казалось бы, сейчас он облизнётся, как всегда делал во сне, прижмётся ближе к Хосоку, улыбаясь его теплу, потянет пальцы к лицу… Но этого не будет. А Хосок всеми остатками человеческого плачет, прижимая тело, которое никогда не остынет, к своей груди. Демон тоже любил. Он хочет Юнги обратно.