Найти ураган

Рамон Альмейда красив той странной красотой, которая будучи темной еще не навевает мысли о демонах и Закате. Огромный рост, широкие плечи, точеный профиль и ясный взгляд атрацитово-черных глаз. Очень красив. В другое время и в другом месте Кальдмеер с удовольствием любовался бы им. Он вообще неравнодушен к людской красоте. Но здесь и сейчас они — победитель и побежденный, и места для вольностей даже в мыслях просто нет. Разговор не клеится. Да это и неудивительно. Ледяному нечего ответить Первому адмиралу Талига. И тот это понимает. И ему самому неуютно в жарко натопленной и пропахшей лекарствами комнате. И возможно потому обрисовывая дальнейшую судьбу пленников, Альмейда раздраженно трет запястье искалеченной руки. И это движение заставляет обратить внимание на рисунок метки, на котором серый огонь переплелся с серым же льдом. На очень знакомый рисунок. И Олаф Кальдмеер не вздрагивает только потому, что очень слаб. Альмейда заканчивает разговор и собирается уйти. Но у двери все же останавливается. — Вы смотрели на мою метку так, будто видели этот узор раньше, господин адмирал цур зее, — полувопрос, полуутверждение. Альмейде сорок пять, и он носит метку открытой, значит все еще верит и надеется найти того или ту, с кем его связал Создатель. И потому Кальдмеер медлит прежде чем ответить. Разрушать чужие надежды неприятно, даже если это надежды твоего врага и твоего победителя, но иногда другого выхода просто нет. — Видел. Он мертв. Мне жаль, — три предложения даются с огромным трудом, пусть два из них — истина. Альмейда на мгновение прикрывает глаза, но когда открывает их, его взгляд по-прежнему ясен, но полон ярости. — Вы лжете. Возможно, ради мести… Это звучит как пощечина, и Кальдмеер прерывает его гораздо резче чем хотелось бы. — Ради мести о таком лгут только подлецы, — говорит он предельно холодно. — И потом, я могу желать отомстить Первому адмиралу Талига за свой потопленный флот. Но мне не за что мстить Рамону Альмейде. Марикьяре стискивает кулаки, но все же берет себя в руки. — Прошу простить за это предположение. И все же вы солгали. — Нет. — Да. Вы плохо умеет лгать. Кальдмеер молчит в ответ на этот выпад, и Альмейда, не дождавшись реакции, раздраженно встряхивает головой и выходит из комнаты, громко хлопнув дверью. А Олаф Кальдмеер устало откидывается на подушки и машинально стискивает собственное запястье, где под черной тканью переплелись огненно-ледяные узоры. С метками рождаются не все. Сайентифики говорят, что родственные души есть примерно у четырех из десяти человек. В спящем состоянии метки не дают ничего, но и не мешают. Они не тянут к паре, не заставляют метаться в поисках, не награждают душевными муками, как пишут в романах. Они просто есть. Как надежда и залог будущей связи душ. Но пробужденные, они всегда дарят что-то особенное каждой паре — иногда долголетие, иногда излечение, иногда душевное спокойствие, иногда просто счастливую жизнь. Существуют легенды о том, что пробуждение меток спасало от смерти, дарило какие-то магические силы или невероятные умения. Но никто не берется сказать, насколько эти легенды правдивы. В одном согласны все — пробуждать связь должны оба. Если это сделает кто-то один из пары, это будет его смертью. Издревле метки родственных душ считаются даром богов, и в этом, как то ни странно, солидарны и абвениаты, и эсператисты, и олларианцы. Разница лишь в том, что абвениаты считают, что связь обязательно нужно пробуждать, а эсператсты и олларианцы оставляют выбор за людьми. Потому что одинаковые метки и родственные души не всегда означают любовь, возможность быть вместе, да и просто понимание. А возможность счастья будущего не всегда равноценна счастью или спокойствию настоящего. Да и не все отмеченные находят свою пару. Золотые Земли велики, кто знает, где и когда родится предназначенный тебе человек. Потому и не осуждают тех, кто отказался от поисков и прикрыл свою метку обручальным браслетом, связав свою жизнь с другим, или просто темной тканью, знаком отказа от связи. Олаф Кальдмеер закрыл свою метку в тринадцать, когда ушел юнгой на флот, раз и навсегда решив не искать ураган, как говорили дома. И он не ожидал встретить свою родственную душу сорок лет спустя в лице своего врага, в чужой стране, будучи пленником. Ураган сам его нашел. И единственное, что может сделать Ледяной, — это отказаться от него, даже не дав выбора. Так честнее. И по отношению к урагану тоже. У Альмейды свой долг и своя судьба, у Кальдмеера — тоже. И вряд ли они когда-нибудь еще встретятся лицом к лицу, после того, как Ледяной отправится на родину. Насколько судьба бывает упряма и как жестоко она умеет шутить, Кальдмеер понимает, когда оказывается в Хексберге снова. Осужденный и разжалованный адмирал, от которого отказалась его собственная страна, оставшийся жить только лишь благодаря верности своего адъютанта и милости своего врага, не знающий, что делать с этой жизнью и не имеющий права покончить с собой. Руперт и Вальдес честно стараются растормошить его, вытянуть из захватившей апатии, но у них не получается, потому что ответа на вопрос для чего и чем Кальдмееру жить дальше у них нет. Эсператия тоже его не дает, как не дает его море и снящиеся мертвецы. Да Кальдмеер и сам прекрасно понимает, что этот ответ можно найти только самому. Но у него не выходит. Руперт в конце концов уезжает. А вслед за ним и Вальдес. И Ледяной от всей души желает им доброй дороги и удачи. А сам остается в ведьмином городе, в доме, из окна которого хорошо виден залив, ставший братской могилой для его флота. Дни сливаются в нескончаемый серый однообразный и пустой поток. Кальдмеер постепенно теряет им счет. Он прекрасно знает, что однажды упрямство и вера отступят перед серостью и пустотой, и тогда он присоединится к своим товарищам на дне залива, а может быть, море не примет его, и тогда тело выкинет на берег, и оно будет похоронено в безымянной могиле. Но однажды серую муть прорывает новость — Первый адмирал болен. Тихие шепотки слуг «Отравили… Медленный яд… Долго не проживет… Лекари бессильны…» заставляют встряхнуться, отложить Эсператию и прислушаться. А потом принять решение. В Дриксен считают, что оставить без помощи свою родственную душу — грех, больше которого только убийство собственной пары да отречение от Создателя. Можно не пробуждать связь, можно не искать, можно пройти мимо, но отказать в помощи, не спасти, если можешь, — преступление. И причина тут не важна. И кроме того Олаф Кальдмеер не лгал при прошлой встрече — мстить Рамону Альмейде ему действительно не за что, а умирает сейчас в первую очередь он, а не Первый адмирал Талига. Покинуть дом незамеченным несложно. Слуги Вальдеса заботятся о госте, но не охраняют его. Да и зачем охранять того, кому некуда идти? Найти дом Альмейды еще проще. Бешеный, выгуливая его прошлой зимой, показал и его тоже. А уж подняться на второй этаж по весьма удобной надежной лепнине для того, кто полжизни лазал по вантам в том числе и в шторм — вообще детская задача. На ум разве что приходит дурная мысль о полуночных свиданиях и прекрасных дамах. Ну что ж, это тоже в своем роде свидание. Хотя Кальдмеер и вышел уже из того возраста, когда в окна к сердечным привязанностям лазают. Крючок легко поддается лезвию ножа. Молодой парнишка вскидывается от едва слышного дребезжания ставен, в мгновение вскакивает на ноги и оказывается между ночным гостем и кроватью. И этим он до боли похож на Руппи, который точно так же прикрывал его самого, кажется, вечность назад. Мальчик собирается закричать, но Ледяной прикладывает палец к губам и протягивает вперед руку со снятым платком, давая рассмотреть метку. Парень вглядывается в серый рисунок, потом оглядывается лежащего на постели мужчину. Конечно он не раз и не два видел метку своего адмирала, тот ведь ее совсем не скрывает, и сличить не составляет труда. И в конце концов, мальчик отходит в сторону, давая Кальдмееру подойти. Ледяной садится на край кровати и несколько долгих мгновений вглядывается в осунувшееся посеревшее лицо человека, с которым, помимо метки, их связывает разве что война, пролитая кровь и отнятые жизни. Что ж, иногда и этого достаточно. И Кальдмеер решительно берет руку Альмейды в свою ладонь, так чтобы метки соприкасались, а другую кладет на горячий покрытый испариной лоб. Для пробуждения связи нужно лишь искреннее желание и телесный контакт. И это не обязательно поцелуй, обычного прикосновения вполне достаточно. Только вот пробуждать метку в одиночку оказывается больно. От запястья к сердцу, а от него к вискам будто течет жидкий огонь, неся с собой множество мелких острых лезвий, которые режут тело изнутри. Кальдмеер стискивает зубы и закрывает глаза, не позволяя себе застонать. Он не знает, сколько сидит так, зажмурившись и слушая удары собственного сердца. Его возвращает в реальность легкое прикосновение к плечу. За окном светает, а рядом стоит адъютант Альмейды. Умный мальчик правильно решил, что если Кальдмеер пришел сюда ночью и через окно, то он не хочет, чтобы о нем знали обитатели дома. Кальдмеер переводит взгляд на Альмейду. Жара уже не чувствуется, кожа марикьяре из серой стал просто бледной, дыхание выровнялось, а тяжелое забытье перешло в глубокий и спокойный сон. Все получилось. Рамон Альмейда будет жить. Ледяной разжимает руку и поднимается. В глазах немедленно темнее, но его подхватывают, не давая упасть, доводят до кресла и подают стакан с подкрашенной вином водой. Прохладная вода и короткий отдых позволяют собраться с силами. Но Кальдмеер прекрасно понимает, что повторить свой путь через окно он не сможет. Понимает это и юноша. Он молча выводит Кальдмеера из еще спящего дома и упрямо провожает до дома Вальдеса. И только стоя у неприметной калитки в дальнем углу сада, осмеливается заговорить. — Господин Кальдмеер, спасибо вам! Если бы не вы!.. Я скажу альмиранте, когда он проснется… — Нет, — прерывает его Ледяной. — Не нужно, чтобы кто-нибудь знал. Даже он. — Но вы же… — в глазах парня откровенный ужас. — Это мой выбор, мальчик. Обещай мне. — Так нельзя!.. «Только так и можно, мальчик. В нашей ситуации — только так. Возможно, ты поймешь однажды, но, дай-то Создатель, не на своей шкуре.» Кальдмееру жаль впутывать в собственный выбор этого славного паренька и разбивать чужую веру в сказки со счастливым концом тоже жаль, тем более что у мальчика и самого на запястье сереет красивый узор из капель и листьев, но другого пути нет. — Я спас жизнь твоему адмиралу. Обещай мне. И мальчик, хмуро опустив голову, обещает и не прощаясь уходит прочь. «Прости, мальчик. Но так правильно.» Кальдмеер еще некоторое время гуляет по уютно запущенному осеннему саду, а потом возвращается к себе. Он больше не чувствует серости и пустоты. Говорят, у тех, кто пробудил связь в одиночку, есть шестнадцать дней, чтобы их родственная душа признала их. Ледяной надеется, что они пройдут быстро. Жизнь уходит незаметно и как-то очень легко. Нет боли, нет мучений, не меркнут краски и мир не теряет яркости, просто с каждым днем все труднее и труднее делать привычные повседневные вещи, и все сильнее и сильнее наваливается усталость. Кальдмеер как прежде читает Эсператию, но еще он гуляет по саду и пишет письма — родным, Руперту, Вальдесу. Нельзя оставлять за спиной незаконченные дела и несказанные слова. Дел у него больше нет, а слова можно доверить бумаге. На четырнадцатый день Ледяной не может подняться с постели, и перепуганная экономка зовет к нему врача. Закрывая глаза на пятнадцатую ночь, Олаф Кальдмеер знает, что больше их не откроет. И ошибается. Он просыпается от того, что кто-то осторожно касается его головы, мягко перебирая волосы, и гладит метку на запястье, на что та отзывается едва заметным и приятным покалыванием. Солнечный свет пробирается под веки, но открывать глаза не хочется. Олаф Кальдмеер помнит, что должен был умереть, и не понимает почему остался жив, но странным образом его это не беспокоит. Ему не хочется сейчас думать, хочется лежать, чувствуя тепло робкого осеннего солнца и осторожные прикосновения. Но у того, кто находится рядом, другое мнение и планы. — Господин Кальдмеер, я знаю, что вы проснулись, — раздается откуда-то сверху рокочущий голос. — Извольте открыть глаза и встретиться с реальностью, от который вы так упорно пытались убежать. Слова полны яда и слышать их обидно и горько, но в чем-то они справедливы. Олаф Кальдмеер последнее время только тем и занимался, что бегал от реальности, ответственности, да и от себя самого. Он открывает глаза и встречается взглядом с Рамоном Альмейдой. Марикьяре, сбросив китель на стул, вытянулся рядом поверх покрывала, благо кровать достаточно широкая, чтобы это можно было сделать, не потревожив спящего. И это его пальцы перебирают волосы Кальдмеера и гладят его метку. Он все еще выглядит осунувшимся, но в теле чувствуется прежняя сила. — Если уж так хотелось умереть, то взяли бы и застрелились, как любой нормальный человек, или со скалы спрыгнули бы на худой конец, а не разводили гальтарских трагедий. Вопреки злым словам в черных глазах светится… понимание. — Как вы узнали? — спрашивает Ледяной, пытаясь приподняться на подушках. От слабости кружится голова, а голос со сна звучит хрипло. Альмейда резко садится и бережно помогает ему поменять положение. — Ни к Первому Адмиралу, ни к гостью Вальдеса кого попало не позовут. Это сильно сужает список возможных врачей даже в Хексберге, где их хватает. А кроме того, Берто, как и вы, плохо умеет лгать, а прятать эмоции вообще не умеет. Знаете, я могу понять, почему вы мне солгали зимой, и могу понять, почему решили умереть сейчас. Возможно, я сам бы так сделал на вашем месте. Но это не значит, что будучи на своем, я вам это позволю. Я не люблю, когда меня лишают выбора и возможности что-либо изменить. Можете попробовать вернуться в Дриксен, можете попытаться догнать Фельсенбурга или Вальдеса, можете отправится открывать новые земли, станьте бродячим артистом или начните дрессировать кошек, но ни умереть, ни похоронить себя заживо за Эсператией я вам не дам. Слова Альмейды должны разозлить, но почему-то от них тянет улыбаться. — Мое мнение не учитывается? — В тех пределах, что я озвучил. Смерть и монастырь в них не входят. Я — марикьяре, Кальдмеер. Мы не отдаем свое. Хотите вы того или нет, но вы носите тот же рисунок, что и я, и это сделает вас моим, а меня — вашим. И я слишком долго ждал и искал. Ледяной усмехается на такую откровенность. — И при этом вы так легко меня отпустите. — У большей части этого мира я точно смогу вас забрать. У смерти и служения вашему Создателю — не уверен. Кальдмеер против воли смеется. Уверенность Альмейды в своих силах впечатляет. Впрочем, это предсказуемо. Неуверенный в себе человек не стал бы хорошим моряком, а уж тем более адмиралом. — Не думаю, что из этого, — он кивает на метку, — получится что-то. — Не попробовав, вы не можете знать наверняка, — возражает Альмейда. И почему-то хочется ему поверить. Но трудно менять решение, принятое сорок лет назад. Трудно и страшно. Тем более так, спонтанно, когда тебе только что в очередной раз подарили жизнь. Но, может быть, только так и надо? Кальдмеер снова смотрит на свою метку. Рука Альмейды лежит совсем рядом с его рукой и два рисунка почти соприкасаются. Уже не серые, но все еще тусклые красно-черные языки огня перетекают в бело-синие морозные узоры. — Неужели человек, который совершил невозможное и стал адмиралом цур зее в Дриксен, будучи сыном оружейника, может так легко сдаваться? — тихо словно бы про себя спрашивает Альмейда. И Кальдмеер вскидывает на него взгляд. Черные глаза смотрят внимательно и остро. И внезапно Ледяной понимает, что видит марикьяре под всей усталостью и болью потерявшего все беглеца. Человека, умевшего и любившего рисковать, но знавшего, когда нужно быть осторожным, достаточно амбициозного, авантюрного и при этом хладнокровного, чтобы пройти от юнги на захудалом торговце до адмирала цур зее, не умевшего сдаваться без боя и не боящегося драк с превосходящим противником. Когда об этом забыл сам Ледяной? Куда делись авантюрность и любовь к рискам? Когда амбициозность стала усталостью? Почему хладнокровие и осторожность сменились… трусостью? И почему он сдался именно сейчас, когда за спиной больше не осталось никого, кто мог бы пострадать? Почему, проиграв, не пошел в бой снова, как это делал всегда? Когда он перестал быть тем, кем был всегда? И не пора ли снова стать собой? В конце концов, если уж нашел ураган, то надо разобраться, что он с собой несет. — Чтобы вы сделали, если бы узнали обо всем зимой? Альмейда пожимает плечами. — Не знаю. — А что хотите сделать сейчас? — Ударить вас. За то, что хотели лишить меня выбора и чуть не навесили на Берто соучастие в своем самоубийстве. Кальдмеер накрывает ладонью руку Альмейды так, чтобы их метки соприкоснулись. — Попробуем. Но в Дриксен вы меня отпустите. — Если пообещаете вернуться, — Альмейда, перевернув ладонь вверх, сжимает руку Ледяного чуть выше запястья. — Вернусь, — обещает Кальдмеер. — Во главе флота, — улыбается марикьяре. — С миром, — возвращает улыбку Ледяной и тоже сжимает его руку. — Договорились. По венам стремительно разливается тепло, смывая слабость и апатию. А метки на запястьях обоих наливаются цветом, превращаясь из простых рисунков в живые огонь и лед.