Огонь во мне

Вчера. Ревущее пламя охватывает меня, и я просыпаюсь со сдавленным криком, чувствуя смертоносный жар и задыхаясь. Вчера горел автобус. Я сижу в пустом коридоре больницы, скорчившись на жесткой неудобной кушетке, прижимая к груди пахнущую паленым сумку, затравленно глядя на белоснежную дверь напротив, через рекреацию. На двери табличка: «Бокс № 13». Я верю в это число, верю слепо, не думая, как может верить только тот, кого уже не спасет ничто, кроме чуда. Вчера плавно стекло по минутной стрелке, сорвалось тягучей каплей. За дверью умирает человек. Умирает, потому что с такими ожогами жить невозможно, и даже мастерство врачей ничего уже не значит, и опаздывают невероятно дорогие лекарства, срочно затребованные из Москвы, а сердце бьется все медленнее, и хлопья кожи страшным снегом покрывают дно ожоговой ванны. Мне хочется плакать, но я держусь, я крепче стискиваю зубы, я кусаю пальцы. Я ничем не могу помочь, кроме бешено стучащей мысли: «Живи!» Вчера горел автобус. Человек за дверью горел вместе с ним, горел, потому что не дал сгореть мне и маленькому ребенку, потому что женщина в красной вязаной шапке захлебывалась счастливыми слезами, прижимая сына к груди, потому что я еще дышу, потому что… «Живи!» Потом взорвался бензобак, или что там происходит, когда переплетаются в секундном танце саламандры, и остается только черный обугленный остов. Ослепительный протуберанец вырвался из бывшей двери и жадным языком слизнул человека в дымящейся фланелевой рубашке. Потом приехала «Скорая». Милиция, пожарные, сверхновые фотовспышек. Три странных скособоченных предмета, в которых с трудом можно опознать сгоревшие тела. И ожоговая ванна на Будапештской, 3. Я размазываю по щекам сажу, я мну в руках кожаную куртку, которую он накрутил мне на голову, вытаскивая из пламени, я плохо понимаю, что хотят от меня врачи. В боксе № 13 по прозрачным шлангам течет желтоватая жидкость. Я завидую героям телесериалов и бестселлеров. Я хочу туда, за белую дверь, в преисподнюю стерильного кафеля, в любовное сплетение кабелей приборов. Я закрываю глаза. Я не в силах больше видеть, как тлеет клетчатая фланель. Затылком я чувствую холод стены. Болезненное безмолвие охватывает меня, я цепенею, обращаюсь в камень, застываю античной статуей. Кажется, не осталось ничего. Нет города, нет людей, нет чувств. Есть бессмысленное вечное умирание в ожидании Чуда Возрождения. Есть 450 грамм мышц, отчаянно сокращающихся в неукротимом желании жить, и карие глаза, вдоль и поперек измерившие белоснежную дверь. Когда исчезает надежда, перестаешь удивляться чему-либо, и я спокойно гляжу сквозь сомкнутые веки на глубокое лазурное небо, расчерченное равнобедренными треугольниками птичьих стай. Нежное солнце, едва надломив горизонт, касается прозрачными лучами моего лица. Шаг – и я тоже стану птицей, я распахну крылья навстречу новому дню и оторвусь от земли, я - алой нитью на голубом – отмечу дорогу в мир живых из мира забвения. Тяжело, исподтишка наваливается усталость. Обостряется слух – или это мне только мерещится? Но я отчетливо распознаю каждый звук, я впитываю их всей кожей, я живу ими. Рев турбин самолета, идущего на посадку. Хлопки распускающихся тополиных почек, клейкие шкурки с шорохом устилают асфальт. Визг шин поспешно тормозящего автомобиля. Вопли бродячих котов. Дробный стук ботинок бегущего человека. Писк энцефалографа. Я делаю глубокий вдох, я разжимаю сведенные судорогой пальцы. Каждая секунда моей жизни – бесценное сокровище, невероятное счастье. Я имею возможность просто быть. Видеть. Говорить. Мое сердце бьется спокойно и ровно, перегоняя литры крови. Я не думаю о вечности, я вообще ни о чем не думаю. Перед моими глазами все еще цветут огненные пионы в обрамлении звездного неба, ветер колышет лепестки. В такт им покачиваются ветви берез на стенах рекреации. На повороте коридора замирает призрак в наспех наброшенном белом халате. В руке он держит прозрачный пластиковый пакет с ампулами, и рука эта медленно, безнадежно опускается. Из бокса № 13 ко мне идет медсестра.