Лечение ран любовью

Всё тело болело. Казалось, нет ничего кроме этого ноющего чувства. Айзава не мог пошевелиться. Хотя о каком движении могла идти речь, если он и глаза-то открыть не мог. Всё, что у него было – слух. Писк аппарата ИВЛ сообщал, что парень ещё дышит, приглушённые стенами разговоры были не интересны или не разборчивы, птицы за окном пели о волнующих их проблемах – всё это помогало Шоте понять, что он ещё жив. Картина мира, составляемая только из звуков, была скудна, до того момента, пока не появилось нечто выбивающееся из этой надоедливой размеренности. – Привет, Шота, – голос Хизаши звучал не так жизнерадостно как обычно, однако он изо всех сил старался не падать духом. – Ты молодец, я не перестану это повторять. Не прошло и недели, а уже стабилен. Выздоравливай скорее, Нэмури такими темпами твой класс до нервного срыва доведёт, ну или они её, ещё не понятно. Пушистый комочек грустит, я бы принёс его, да только в больницу не пустят, – Ямада взял неподвижную руку в свои ладони. Айзава не видел, но был уверен, в том что Мик не улыбается. В такие моменты, когда вокруг никого нет и Хизаши думает, что в полном одиночестве, он выглядит по другому. Шота пару раз случайно заставал его, пока тот был вне общества, так что знает о чём говорит. Ямада приходил каждый день. В те моменты пока он сидел рядом, Айзава словно выбирался из вязкой холодной мглы, что не давала нормально вздохнуть. Слышать знакомый голос, который увлечённо рассказывал о произошедшем за день или мелодично напевающим какую-то мелодию, было приятно. – …Когда тебя выпишут, приготовлю курицу, – сказал блондин. Он часто рассказывал, что будет, когда парню полегчает, но естественно не получал никакой реакции. Однако этот случай стал исключением. Шота наконец смог двигать пальцами. До этого уже были произвольные подёргивания, но сейчас он начинал их чувствовать. Ещё не настолько, чтобы делать сложные движения, но уже что-то. – Ты меня слышишь? – воодушевился Сущий Мик. Ответом стало ещё одно движение пальцами. Парень замолчал, но и на этот раз Сотриголова мог однозначно сказать, какое выражение лица было у учителя английского. Впрочем, чтобы понять, что он был счастлив, не требовалось много дедукции.