Кровососов не кормить

Брут проклинает всех и вся, когда пробирается, нервничая и матерясь вполголоса, через заросли непонятных растений. Через ядовитые и плотоядные, о которых серьёзно предупреждал морщащийся и то и дело потирающий загорелую шею Икар, он уже прошёл. Теперь здесь какие-то липкие противные лианы — свисают с деревьев, опутывая, прилепляясь к лицу и рукам. Брут на секунду прикрывает глаза, представляя, во что превратится его любимый белый пиджак. В тряпку, вероятно – такой побрезгует даже робот-уборщик, автоматически приводящий дом в порядок. Брут не знает, какого черта его понесло к изгоям – он помнит все те страшные сказки, которые ему в детстве рассказывала мать, он прекрасно в теме тех страшилок про клыкастых и когтистых детей Окраин, на которых жизнь вне купола оставила неизгладимый след. Клеймо. Метку непокорившихся и побежденных. Брут в эти сказки не то что бы верит, просто не видит смысла лезть на рожон. Но какого-то черта он все-таки здесь. Ему не нужен старый маргинал со странными историями про имена, не нужна темненькая подружка Икара, о которой он говорит сутками напролет и к которой Брут его почти не ревнует. Брута просто словно что-то влечет. Тянет, манит, притягивает в переплетения жутких деревьев и темноты, от которой приходится слеповато щурить глаза. Медицина в Полисе, конечно, шагнувшая далеко вперед, но уровня магии еще не достигшая, глаза, испорченные долгой и кропотливой работой над бумагами, исцелить волшебным способом не в силах. Только помочь, только замедлить процесс истончения сетчатки. Брут раздраженно и сердито фыркает, не глядя уворачивается, когда за спиной снова щелкают челюсти хищного цветка. Ну и чего он поперся в самую глубь, где скоро и не разглядишь ничего. Его такими темпами просто сожрет хищный цветок, да и дело с концом… У создания, которое на него набрасывается из кустов, челюсти будут похлеще, чем у цветочка. У создания бледная, нездорово белая кожа, горящие синим глаза, – буквально горящие, светящиеся в темноте словно пламя серы, — и какая-то абсолютно нечеловеческая физическая сила. Брут, кажется, все-таки орет, когда пальцы стальной хваткой сжимаются на плече, когда шилья клыков мелькают прямо перед глазами, когда создание, утробно зарычав, почти вгрызается в шею… и едва успевает инстинктивно подставить запястье с поблескивающим на нем браслетом. Острые зубы с противным скрежетом проезжаются по золоту. Существо низко угрожающе рычит и одновременно словно пытается не заскулить от боли. Разумеется, мстительно думает Брут, проехаться клыком по металлу. О том, по чему собирались проехаться эти зубы, он предпочитает не думать. Страшно. Реально, кроме шуток, когда это создание едва не пустило ему кровь, он испугался до чертиков, до подрагивающих рук – вон до сих пор пальцы трясутся. Существо смотрит ему в глаза своими, фосфоресцирующимися, ярко-синими, и жутко скалится, приподняв верхнюю губу. Брут ежится, обхватывая себя руками за плечи и уже не задумываясь о том, во что превратится его белый пиджак. После размокшей-то чвякающей грязи – пиджаку, кажется, уже все равно. Бруту, на самом деле, тоже – тут бы неплохо просто остаться в живых. Создание кривит тонкий рот в гримаске и выглядит еще и недовольным. Брут с такой наглости, если честно, хре-не-ет. Мало того, что его только что чуть не сожрали, так еще и обвиняют за то, что не получилось, похоже. Может, ему еще посолить и укропом посыпать свою тушу надо было, м? Создание молчит и пялится, синие отблески жутковато подсвечивают острые высокие скулы и крылья тонкого носа. Брута колотит – не то от холода, не то от страха, не то от вида вот этого вот. Оно размыкает рот и роняет хриплое: – Ненавижу браслетников. Брут кривится – видимо, за то и ненавидит, что сожрать не получается. Брут подносит браслет к глазам, придирчиво разглядывая золотой корпус. Царапина. Прекрасно. Теперь придется просить Икара заменить, а гений… гений и без того слишком устает, чтоб Брут хотел его тревожить. Брут хрипло свистяще выдыхает. Брут сглатывает, стараясь не смотреть, как у существа голодно горят глаза при взгляде на его шею, и на всякий случай закрывает горло рукой с браслетом. Существо тянет носом воздух, принюхивается и почти по-звериному вздыбливается. Брут видит, как у него поднимаются волосы на затылке, как заостряются еще сильнее черты, как оно скалит клыки… а потом все проходит. Даже глаза перестают сверкать инфернально. Брут недоверчиво смотрит на почти обычного подростка в лохмотьях с крайне недовольным лицом. Брута хватает только на то, чтобы выдавить, все еще держа руку у шеи: – Вы охотитесь на людей? Мальчишка фыркает невпечатленно. Мальчишка дергает узким плечом и отбивает, выгибая темные брови и встряхивая головой словно волчонок: – Браслетники не люди, — он усмехается краешком узкого рта. – Вы псы. А псов загоняют волки. Брут смотрит на него с каким-то зарождающимся интересом. Оскорбление кажется не то что бы обидным – в конце концов, этому глупому маленькому волчонку просто не хватает опыта жизни среди них. Хитрых, умных… тоже по-своему опасных. Не псов, скорее, лис. – Расскажи мне об этом, — вдруг брякает Брут, кивая на не втянутые жутковатые клыки. – Это из-за катастрофы? Изгой смотрит на него с неприятным снисхождением во взгляде. Изгой дергает острыми плечами и вдруг падает на землю рядом с ним. Брут непроизвольно дергается. Пацан криповато скалится в какой-то пародии на веселье. – Не катастрофа, — хмыкает он тихо. – Это все радиация, за вашим куполом ей весь воздух провонял. Выживаем как можем. Брут кивает. Брут медлит пару секунд, глядя на его белые щеки, на обтянувшую кости кожу – и понимает: создание измождено до предела. Будь оно сильнее… Брут бы справился, честно, навряд ли. Брут бы лежал со вскрытой глоткой под этим самым деревом. – Вы пьете кровь, так? – осторожно уточняет он. Мальчишка нетерпеливо кивает; темная челка падает на высокий лоб. Брута тянет ее пальцами отвести. – Это поэтому Икар трет шею? Она же из ваших, его подруга, она его?.. Изгой снова кивает. Брут жмурится, решаясь, пытаясь отогнать голос рассудка и здравого смысла, словно мало ему было сегодня потрясений, словно его сегодня не перехуярило больше, чем в предыдущие двадцать с лишним лет… Брут решительно закатывает рукав пиджака и немного поднимает браслет, обнажая запястье. Изгой заполошно сглатывает, облизывается, глядя на синие пульсирующие венки. – Пей, — Брут бросает отрывисто и быстро, стараясь не передумать. Изгой как-то подозрительно растроганно моргает на него глазами, шепчет негромко «я не все» и прокусывает кожу. Больно. Брут шипит, чувствуя, как клыки разрывают кожу и вгрызаются в плоть, как кровь течет в чужой жадный голодный рот, слышит, как создание голодно утробно причмокивает и насыщается. Его кровью. Блять. Пиздец отстой, на самом деле. Изгой отрывается спустя несколько невыносимо долгих минут. Изгой мажет языком по двум аккуратным ранкам. У изгоя поплывшие блаженные глаза и измазан рот в красном и вязком. Брут, потянувшись, стирает алую капельку. Брут закатывает глаза, когда он шепчет в каком-то остаточном экстазе «сладко» — и тут же ойкает, когда изгой, потянувшись, его целует в губы, прокусывая клыками еще и губу. Зараза. Брут думает, что обязан отыграться, и опрокидывает его на землю. Изгой рвано выдыхает. У изгоя какие-то абсолютно пьяные, угашенные глаза, но Брут об этом подумать даже не пытается. Брут просто касается. Просто трогает. Просто целует. Просто кусает — совсем не так, как странное существо с острыми шильями клыков. Просто стонет, когда его в ответ касаются горячие, обжигающе горячие руки. Он откидывается на спину, тяжело дыша, когда все заканчивается. Ха — на том самом пиджаке, который он, пожалуй, просто оставит здесь, кроме грязи, древесного сока, крови и черт знает ещё чего теперь виднеются ещё и белесые потёки. — Ты очень быстро меняешь свою точку зрения, волчонок, — медленно выдыхает он, когда речь возвращается, когда отпускает оргазменная истома. Мальчишка лениво скалится. Мальчишка клацает зубами, звонко и как-то очень внушительно, и взглядом указывает на его запястье. — Это не твоя заслуга, щеночек, — он искренне пытается скопировать Брута, но выходит только злая, открытая, прямая насмешка. — Кровь не только насыщает. Брут кивает. Не только насыщает. Пьянит. Возбуждает. Мило. Он смотрит на небо, лёжа на спине и думая отстранённо, что придётся выбрасывать и рубашку тоже. Глаза у волчонка, лежащего рядом, медленно зажигаются знакомым жутким инфернальным пламенем. Брут переводит на него взгляд, рассеянно чему-то улыбаясь. Звёзды за куполом удивительно яркие.