Единственный друг Твика

Грязные скомканные простыни между коленями Крейга вздымались как морские дюны. Застиранные, некогда белые с чернильными отметками завода-изготовителя в уголках. Интересно, сколькие люди уже лежали на них? Комкали и рвали ткань ногтями, кусали, засовывая в рот, раскрытый в беззвучном крике? Сколько слез, слюней, пота, крови, дерьма на ней уже было?.. Крейг знал, что больницы обычно подсовывают душевнобольным все самое старое. Психам ведь все равно. Но равнодушие медперсонала совершенно другое, нежели равнодушие сумасшедших. Врачи просто не хотят напрягаться, а психи все равно все где-то в другом месте, может быть там, где простыней вообще не существует. Винить кого-то в этом сложно - и те, и другие пытаются облегчить себе жизнь. И Крейг, упираясь коленями в скомканную ткань, думает, что она уже столько всего перенесла, что еще немного спермы на ней не будет иметь значения. Крейг трахает тело Твика, вжимая его в кровать. Пружины визжат, кровать такая же старая, как и наволочки и пододеяльники. В палате никого нет, дверь надежно закрыта изнутри шваброй. Стены обиты грязно-белым мягким материалом, который кое-где лезет клочьями, белая дверь, покрашенные белым рамы и белый снег, который падает хлопьями. Крейгу хочется закрыть слезящиеся глаза, но он не может отвести взгляда от этой белизны. Смирительная рубашка Твика развязана, и длинные рукава свисают по бокам кровати до пола, как крылья подбитой птицы. Как ласты белого тюленя, забитого багром. Здорово, что он умер, не успев ничего понять. Здорово, что Твик тоже ничего не понимает. Не понимает того, что Крейг делает с ним. И он этого он чувствует себя еще большим мерзавцем. Он сжимает тощие бедра Твика, погружаясь в него рваными рывками. Рубашка на спине Твика разошлась и Крейг видит белую худую спину, неровную дугу позвоночника. Он может пересчитать каждый позвонок. Твик настолько худой, что это скорее просто скелет, обтянутый кожей. Круги под глазами превратились в черные провалы, и это хорошо, что Крейг сейчас не видит его глаз. Он вообще последнее время избегает взгляда Твика. Потому что в нем нет ничего. Пустой, бессмысленный взгляд. Ему хочется встряхнуть Твика, заорать ему в лицо: «Где ты? Куда ты ушел? Почему бросил меня? Вернись! Вернись…» Но Твик не слышит его… Жаркая волна затмевает сознание Крейга, унося с собой все мысли. Снег за окном все еще идет, падая пушистыми хлопьями. Сегодня канун рождества. По коридору из приемной слышен смех и разговоры санитаров. Крейг приводит себя в порядок, потом приводит в порядок Твика, садит его, как куклу на край кровати и садится перед ним на колени. Твик похож на Пьеро – лохматый, бледный, со свисающими до пола рукавами смирительной рубашки. Босые пятки не достают до пола и послушно висят в пространстве между краем кровати и поверхностью пола. В невесомости. Неподвижно. А было время, когда Твик весело болтал босыми пятками, разговаривая с Крейгом и прихлебывая горячий кофе. Это было прекрасное утро. Если оно начиналось с Твика. С поцелуев в нос, возней под одеялом, смеха и пробежек наперегонки до ванной. Но этого не было уже давным-давно. Крейг единственный, кто навещает Твика в психушке, кроме его родителей. Но они редко бывают у него больше пяти минут – говорят врачи. Наверное, им слишком больно смотреть на него… такого. Крейгу тоже больно. Но не видеть Твика еще больнее. Крейг думает, что врачам прекрасно известно, чем они тут занимаются. Вернее, чем он занимается с телом Твика. Но предпочитают не обращать внимания. Они вообще ни на что не обращают внимания. В этом месте белого безумия, обволакивающего со всех сторон, словно шелк, это единственный способ самому не сойти с ума. Твик сидит неподвижно и почти не моргает. Врачи говорят, что после сильных приступов приходится заклеивать ему глаза, чтобы не высыхали. Твик дрожит. Сквозь прогнившие рамы в палату проникает холод. Стекла дрожат от порывов ветра, на проржавевших решетках висят сосульки. Крейг берет руки Твика, гладит и греет их своим дыханием. Он говорит ему о том, что сегодня рождество, о том, что в школе повесили гирлянду, а Клайд припер домой большую елку. О том, что его родители живут хорошо и их кофе так же хорош, как и раньше. Твику нельзя пить кофе, но Крейг все равно принес ему немного. «Подарок, - шепчет он – Правда, это всего лишь кофе». Крейг осторожно поит Твика кофе. Кофе холодный и горький, но Твик послушно пьет. Врачи говорят, что вчера у него опять был приступ, а после приступов он всегда такой – вялый и апатичный. Врачи не любят ввязываться в чужие проблемы. Поэтому они до сих пор позволяют ему приходить. Крейг целует руки Твика, обветренные, исцарапанные с обломанными ногтями. Крейг просит его вернуться. Но Твик не вернется. Там ему лучше. Крейг обнимает колени Твика и плачет. Сегодня канун рождества и его друзья отправились шумной компанией отмечать в бар. Клайд сказал, что приготовил для него бутылку отличного «Джим-Бим» виски. Крейг думает, когда же Твик поправится. Прошло уже больше года, с тех пор, как Твик здесь. Да, до поры до времени, Крейг цепляется за торчащий из воды камень, но он не сможет цепляться за него вечно. Когда-нибудь он просто устанет. Сведенные судорогой мышцы откажут, он разожмет пальцы и позволит течению унести себя, оставляя позади все что, что было дорого. Он любит Твика, он любит его так же, как легкие любят воздух. Воздух наполняет кислородом легкие, а Твик наполняет жизнь Крега смыслом. Но, несмотря на это, он не сможет быть с ним вечно. Когда-нибудь ему надо будет устроиться на работу, уехать из Саус Парка, жениться, завести детей… А Твик так и будет здесь, день за днем наблюдать восход солнца, которое встает в городском смоге и снежной дымке. «Я люблю тебя» - Шепчет Крейг. Сегодня канун рождества. И он точно знает, что попросит у Санты, о чем будет молить, глядя на оплывающие свечи в церкви, о чем будет думать, задрав голову и подставив лицо снежинкам, падающим из темнеющего вечернего неба. Единственное желание, белое, как снег.