Самая драгоценная часть

Когда отец знакомит Цзян Чэна с Вэй Усянем, Цзян Чэн уже ненавидит его. Потому что прошлым вечером слуги забрали щенков, и это было нечестно, подло: щенки принадлежали Цзян Чэну, только ему, так сказал отец, когда дарил их. А теперь оказалось, что его слово ничего не значило, и Жасмин, Милашку и Принцессу отдали незнакомым людям только потому, что какой-то мальчишка их боится. Зачем тогда было его приводить? Почему отец не сказал ему, что надо преодолевать свои страхи, как говорил Цзян Чэну, когда тот впервые сел на лошадь и упал? Ведь щенки — не какие-то там игрушки или украшения, они любили Цзян Чэна, слушались его команд и ходили рядом, смешно порыкивая на всех, кто тянул к ним руки, чтобы погладить. Они должны были вырасти вместе с ним, стать самыми преданными друзьями и защитниками. А их просто забрали и отдали неизвестно кому! — Зато у тебя теперь будет брат, — говорит отец так, будто это всё исправит. Что ж. В таком случае этот «брат» действительно будет его. Щенков отняли, значит, Вэй Усянь их заменит. Так будет справедливо. Вэй Усянь думает, что это смешно. Он как солнце: яркий и неудержимый, светит всем сразу и не понимает, почему Цзян Чэн хмурится и утаскивает его прочь, когда другие дети хотят играть с ним. Не с ними — с ним. Всем нравится Вэй Усянь. — Ты мой, а не их. — Конечно, твой, — соглашается Вэй Усянь. — При чём здесь это? Мы же просто играли. Цзян Чэну кажется: Вэй Усянь прекрасно всё понимает и специально дразнит его, когда убегает запускать с другими мальчишками бумажного змея. Те толпятся вокруг Вэй Усяня, привлечённые его смехом и азартом, но по какому праву? Они ничем не заслужили его, ничем за него не заплатили. Вот и пусть проваливают. — Ты что, ревнуешь? — смеётся Вэй Усянь, когда Цзян Чэн прогоняет Сяо Цзы, напрашивающегося плыть с ними на дальнюю заводь. Вэй Усяня просил, знал, что Цзян Чэн откажет. Не помогло. Цзян Чэн не ревнует. Ревность — это когда пытаешься удержать человека, который тебе не принадлежит, так однажды сказал отец. А Вэй Усянь принадлежит Цзян Чэну. Как правая рука или меч. Он ведь и сам никому не даст Суйбянь — кроме, конечно, Цзян Чэна. Так что должен понимать. Но это неважно, потому что Вэй Усянь быстро забывает про Сяо Цзы, и они плывут на заводь, споря, чья очередь грести и когда пора меняться. Купаются и плавают наперегонки, ныряют до одури, ища на дне съедобные ракушки, а потом запекают их в углях и валяются на песке, сытые и довольные. Цзян Чэн искоса разглядывает Вэй Усяня. Тот вытянулся на спине, прикрыв глаза рукой, и кажется, что не солнце, а сам он пышет жаром. У него длинные ноги и впалый живот под плавной дугой рёбер — так, лёжа, Вэй Усянь выглядит совсем тощим, хотя ест больше, чем Цзян Чэн, выпрашивая у кухарки самые вкусные кусочки. Длинные ноги, длинные руки, длинная шея с выступающим кадыком. На гладкой загорелой груди блестит не то вода, не то пот. Им всего по четырнадцать, но Цзян Чэн думает, что скоро, наверное, на Вэй Усяня начнут заглядываться девушки. Их уже нельзя будет прогонять, потому что это ведь хорошо — когда девушки заглядываются на парня. Значит, он сможет выбрать себе самую лучшую жену, красивую и послушную. И Цзян Чэну придётся уступить ей Вэй Усяня. Просто так взять и уступить. Мысль об этом наполняет его неприязнью к незнакомой ещё девушке, и он даже не пытается эту неприязнь подавить. Когда придёт время, он посмотрит, что это за девушка такая будет. Вэй Усянь ведь обязательно спросит его одобрения, прежде чем женится. Но лучше бы это время подольше не приходило. А Вэй Усянь без устали дразнит его — чем дальше, тем больше. Задирает других учеников на тренировках, бьётся об заклад на разные безделушки, совсем не нужные ему, только затем, чтобы поспорить, а затем хвалиться своим выигрышем. И — вот оно, не зря Цзян Чэн волновался тогда — перемигивается с девушками, собирающими локвы, шутит и заигрывает, не обращая внимания даже на то, что рядом трудятся их матери. Девушки смеются в ответ, закрываются рукавами, а старшие женщины поглядывают на них неодобрительно, но вскоре и они становятся жертвой солнечного обаяния Вэй Усяня и, расцветая улыбками, угощают его спелыми плодами. — Ты чего хмуришься, Цзян Чэн? — толкает его Вэй Усянь. — Я нам обоим взял! И протягивает сразу две яркие золотые локвы. У одной лопнула кожица, и сок смочил пальцы Вэй Усяня, сделав их сладкими и липкими… «Сейчас облизнёт», — думает Цзян Чэн, и точно: едва отдав плоды, тот слизывает сок с пальцев. Как будто не воспитанник главы ордена, а мальчишка-простолюдин. Цзян Чэну кажется, что он чувствует вкус этого сока, хотя сам не сделал ещё ни одного укуса. Он успокаивает себя тем, что скоро они отправятся на учёбу в Облачные Глубины, а там, говорят, девушек нет вообще, а если и есть, то им запрещено показываться на глаза мужчинам. И правила такие строгие, что Вэй Усяню придётся забыть о драках, спорах и других развлечениях. Будет всегда на глазах у Цзян Чэна. Может, даже вести себя прилично научится. Чтобы не было вот такого… Сок от раздавленной локвы просачивается уже между его собственных пальцев, и Цзян Чэн поспешно кусает мягкий плод. Капли стекают к запястью; Цзян Чэну хочется поймать их губами так же, как Вэй Усянь только что, провести языком вдоль ладони… но наследник главы ордена не должен так себя вести на глазах у всех, поэтому он стряхивает сок на землю и вытирает ладонь об одежду. Если бы они с Вэй Усянем были наедине, он бы слизал сок с пальцев, не задумываясь. С Вэй Усянем ведь всё можно. В Облачных Глубинах действительно нет девушек, зато есть Лань Ванцзи. Вэй Усянь цепляется к нему так, словно решил отыграться за все правила и ограничения, лишившие его других развлечений. Лань Ванцзи бесится — насколько может беситься нефритовая статуя. Цзян Чэн бесится тоже. Почему из всех учеников Вэй Усянь выбрал именно этого — сына главы ордена, племянника учителя Лань Цижэня? Он что, не понимает, сколько проблем может собрать на свою голову? — Он забавный, — пожимает плечами Вэй Усянь, когда Цзян Чэн в очередной раз выговаривает ему. — Хочу, чтобы он по-настоящему разозлился, а не делал вид, что ему всё равно. — Дождёшься, что тебя выгонят! Если на себя плевать, подумай, какой позор будет для нашего ордена! Тебя пригласили учиться, а ты пристаёшь к Лань Ванцзи. — Да ладно тебе, — отмахивается Вэй Усянь и вдруг хитро улыбается, глядя прямо в глаза. — Ты что, ревнуешь? — Ещё чего, — привычно фыркает Цзян Чэн. — Я тебя предупреждаю, дурака. Но выгоняют Вэй Усяня не из-за Лань Ванцзи, а из-за Цзинь Цзысюаня, и Цзян Чэн не знает, злиться ли за то, что предупреждения оказались тщетны и им с Вэй Усянем теперь не увидеться до конца обучения, или радоваться, что тот больше не будет обращать столько внимания на одного человека, который не Цзян Чэн. Когда обучение заканчивается и Цзян Чэн возвращается в Пристань Лотоса, Вэй Усянь встречает его так, словно они и не расставались. Рядом снова крутятся младшие адепты, а с девушками он уже не перешучивается, а открыто заигрывает, тут никаких сомнений быть не может. — В Облачных Глубинах тебя совсем испортили, Чэн-Чэн, — цокает он языком, когда Цзян Чэн одёргивает его. — Это всё Лань Цижэнь виноват, да? Ты теперь тоже станешь серьёзным и занудным и будешь ворчать про правила… ой, смотри-ка, что это? — Он хватает Цзян Чэна за подбородок. — Неужели бородка? — Перестань! — Цзян Чэн отбивает его руку, злясь, что этот придурок не понимает… А Вэй Усянь только хохочет, радуясь удачной шутке: — У нас в Пристани Лотоса будет собственный Лань Цижэнь! Нет, Лань Чэн! Будешь ходить гордый и надутый, не хуже Лань Чжаня. Напоминание о Лань Ванцзи внезапно злит ещё сильнее: тот и правда после отъезда Вэй Усяня всё время ходил с этим своим постным лицом, хотя должен был радоваться, что больше никто его не достаёт. Чего вдруг Вэй Усянь про него вспомнил? А Вэй Усянь закидывает руку ему на шею и, пока Цзян Чэн пытается вырваться, допрашивает: — Ты же скучал по мне, Чэн-Чэн? Признайся, скучал? — Ни капли! — Раскрасневшийся Цзян Чэн с трудом отрывает от себя его руки — цепкие, как паучьи лапы. — С радостью бы ещё год тебя не видел! — А я скучал, — легко признаётся Вэй Усянь. — Поплыли в нашу заводь? Я лодку приготовил. И вся злость на него сразу исчезает. Как, ну как ему это удаётся? Пока они плывут, Вэй Усянь без умолку трещит о том, как ловил водных гулей, как к Ван Сюли приезжали свататься, как сестра ругала его за то, что врезал Цзинь Цзысюаню — а он, между прочим, и сейчас бы повторил, и это позор, что Цзян Чэн ни разу не подрался с Павлином, раз уж остался в Облачных Глубинах… Не затыкается ни на миг, пока Цзян Чэн не суёт ему вёсла. — Работай лучше руками, а не языком! — А что, тебе не нравится мой язык? — ухмыляется Вэй Усянь. — Пока никто не жаловался. Цзян Чэн едва не упускает вёсла за борт. — Кто это — никто?! — Так тебе всё и скажи. Эй, эй, куда! — Вэй Усянь вскидывает руку — Цзян Чэн сам не заметил, как поднялся на ноги. — Да шучу я. Чего ты так подорвался, сам-то тоже ни с кем... — Он прищуривается. — Или всё-таки пробовал с кем-то? А, Чэн-Чэн? Цзян Чэн медленно опускается обратно в лодку, стараясь не раскачать её ещё больше. Ни с кем он не пробовал, а о том, что можно делать языком, знает только благодаря Не Хуайсану с его весенними книжками. Вэй Усянь вместе с ними эти книжки разглядывал по вечерам, пока Облачные Глубины благочестиво спали. А теперь дразнится. — Не твоё дело, — бурчит он, и улыбка Вэй Усяня становится ещё шире, от уха до уха. — Неужели ты ухитрился найти девушку в этом монастыре? Или… не девушку? — Греби давай! — рявкает Цзян Чэн. Щёки предательски горят. Вэй Усянь хохочет, но гребёт. Их любимая заводь всё такая же — да и с чего бы ей меняться, не годы же прошли. Они вместе затаскивают лодку на песок, и Вэй Усянь начинает раздеваться. — Давай за крабами! Их развелось — уйма, в следующий раз надо будет ловушки поставить. А Цзян Чэн медлит. Смотрит во все глаза: Вэй Усянь уже успел загореть, наверное, плавал сюда не раз (с кем, интересно?). Крепкие мышцы спины выступают под кожей, когда он поднимает руки, и ещё… он вырос, кажется. Раздеваться почему-то неловко, может, потому, что побледневшая кожа неизбежно вызовет насмешки. Или… нет, конечно, дело только в этом. Недовольный собой, Цзян Чэн скидывает одежду и вбегает в воду вслед за Вэй Усянем, уже поднявшим тучу брызг на мелководье. А тот, кажется, и впрямь соскучился — или в него вселился шкодливый речной дух. Он брызгается, дёргает Цзян Чэна за ноги, рискуя получить пяткой в нос, и даже пытается поднырнуть снизу, чтобы, всплывая, подбросить Цзян Чэна в воздух. Идиот. Цзян Чэн орёт на него, но глотает воду, злится и сам уже пытается притопить. Но Вэй Усянь плавает как рыба и лишь хохочет, выныривая в очередной раз слишком далеко, чтобы схватить и дёрнуть вниз. На берег они выбираются усталые и запыхавшиеся и только тогда вспоминают про крабов. Вэй Усянь снова ныряет в озеро, а Цзян Чэн разводит костёр из плавника, которого на берегу полно. Когда Вэй Усянь возвращается с добычей, первые угли уже алеют под пламенем. — Смотри, какие здоровые! — Вэй Усянь поднимает шестёрку крабов, связанных его собственной красной лентой. — Хватит? Крабы действительно большие, а они не так уж и голодны, так что Цзян Чэн кивает. Вэй Усянь бросает крабов на песок — те сразу начинают барахтаться, пытаясь разбежаться на шесть сторон одновременно, — и садится рядом. Волосы без ленты рассыпаются по плечам. — Ну так что-о, Чэн-Чэн? — тянет он, толкая Цзян Чэна плечом. — Расскажи, появились в Гусу девушки? Цзян Чэн старается не смотреть на него. Это ужасно глупо: он столько раз видел Вэй Усяня раздетым, но почему-то именно сейчас хочется разглядывать, словно он забыл, какой Вэй Усянь, словно у них не одинаковые юношеские тела. Если Вэй Усянь заметит, будет дразнить ещё хлеще. — Ты только о девушках и думаешь! Правильно тебя выгнали, всё равно толка никакого. — А почему бы мне о них не думать? С ними весело. Цзян Чэн ударил бы его, только для этого нужно всё-таки повернуться и посмотреть. — И как же ты с ними веселился? — презрительно спрашивает он; последнее слово звучит так, словно он имел в виду очень определённое веселье, хотя, видят боги, он не нарочно. Вэй Усянь уже не отодвигается, его плечо жжёт горячее солнца. — А тебе зачем, Чэн-Чэн? — весело шепчет он. — Хочешь сравнить? Или всё-таки не было никаких девушек в Гусу? В Гусу не было, а в книжках Не Хуайсана были. И девушки, и как с ними можно веселиться — подробно и в деталях. И не только с девушками. В книжках Не Хуайсана было много всякого. Юноши там тоже были, и сперва Цзян Чэн рассматривал картинки из любопытства, удивляясь, что и так, оказывается, тоже бывает, а потом представил на месте одного из этих юношей Вэй Усяня — и смотреть сразу стало неловко. Очень уж легко оказалось вообразить, как Вэй Усянь вот так же встанет на четвереньки и изогнётся, оборачиваясь, или раскинется на спине, задрав ноги так, что все самые сокровенные места окажутся бесстыдно выставлены напоказ… Нехорошо думать так о друзьях, поэтому Цзян Чэн назвал картинки мерзостью и демонстративно отошёл на другую сторону комнаты. А Вэй Усянь смотрел, хихикал и обсуждал их с Не Хуайсаном ещё громче, наверняка специально, чтобы Цзян Чэн слышал каждое слово. — Просто напоминаю, чтобы не увлекался. Пока тебя отец какой-нибудь девушки палкой не отходил. — Так ты обо мне заботишься! — восхищается Вэй Усянь. Голос у него низкий, с придыханием. Тоже на девушках натренировался? — Я ужасно тронут. А то ведь думал, ты опять ревновать будешь. — Я не!.. — вскидывается Цзян Чэн, и Вэй Усянь смеётся. — Ещё скажи, что с ними тебе интереснее, чем со мной! Что, конечно, неправда, потому что Вэй Усянь должен всегда быть с Цзян Чэном. Ни с кем другим, ни с какими девушками. Пусть не забывает. — Но ведь с девушками можно делать столько всяких вещей, — подмигивает Вэй Усянь, и Цзян Чэн теряется — когда он успел повернуться так, что они сидят уже лицом друг к другу, соприкасаясь плечами и едва ли не грудью? Взгляд Вэй Усяня перелетает, как стрекоза, с глаз Цзян Чэна на губы, с губ на грудь, и ниже, и опять вверх… — Например, целоваться. А с тобой разве можно? И вдруг оказывается совсем близко, так, что обжигает дыханием. — Можно? Цзян Чэн хватает его за плечи и впечатывается губами в губы. Они целуются неловко, расплющивая друг другу губы, не успевая вовремя разомкнуть зубы, не зная, что делать с языком, кроме как засунуть его в чужой рот. На картинках в весенних книжках всё было показано только со стороны, воспоминания о них совершенно не помогают. Вэй Усянь мычит что-то невнятное, валит Цзян Чэна на песок и начинает шарить руками по его телу — тоже бестолково, словно пытается накрыть ладонями всего Цзян Чэна сразу. Тот не отстаёт: гладит спину, плечи, бока — всё, до чего может дотянуться. Когда он сжимает ягодицы Вэй Усяня, тот стонет ему в рот и прижимается к бедру твёрдым членом. У Цзян Чэна тоже стоит; когда Вэй Усянь задевает его животом, Цзян Чэна выгибает от слишком острых ощущений. Приятно и мучительно, и хочется ещё сильнее, чтобы Вэй Усянь тёрся о него, не останавливаясь. Цзян Чэн тянет его на себя, прижимается бёдрами. Вэй Усянь горячий, тяжёлый, весь мокрый — то ли от пота, то ли не успел до конца обсохнуть. Он впивается губами в шею Цзян Чэна, сосёт, лижет, прикусывает — Цзян Чэн откидывает голову, подставляясь. И снова мнёт его задницу, потому что невозможно оторваться — такая она мягкая, и гладкая, и нежная, особенно если запустить пальцы в расщелину. И так удобно прижимать Вэй Усяня к себе, чтобы тереться уже не о живот его, а о член. — Цзян Чэн, шиди... — бормочет Вэй Усянь ему в шею. Цзян Чэн протискивает руку между их телами, обхватывает оба члена и начинает ласкать, как себя, когда возбуждение после весенних картинок не удавалось успокоить медитацией. Вэй Усянь мгновенно ловит ритм, и они двигают бёдрами вместе, словно став одним существом. Словно Вэй Усянь не просто принадлежит Цзян Чэну, а часть его, самая лучшая, драгоценная часть. Цзян Чэн обнимает его за шею второй рукой, притягивает к себе и целует, и удовольствие становится таким, какого он никогда в жизни не испытывал, и Вэй Усянь вскрикивает над ним, хватая ртом воздух. Он невероятно красивый сейчас, и Цзян Чэн любит его — больше всего на свете. — Никаких девушек, да? — выдыхает Вэй Усянь, распластавшись на нём. Надо спихнуть его, встать и помыться в озере — между их телами размазалось горячее и липкое семя. Но у Цзян Чэна нет сил разжать руки. — Убью, — бурчит он, и Вэй Усянь смеётся, уронив голову ему на плечо. Когда они вспоминают про еду, костёр уже погас, а от крабов остался лишь широкий след на песке, ведущий к кромке воды, — видимо, те пришли к согласию и дружно сбежали в одну сторону, захватив с собой красную ленту. Вэй Усянь хохочет так, что не может встать, и ничуть не жалеет о пропаже. Цзян Чэн решает, что купит ему новую ленту сам. Вэй Усянь бесстыж и жаден до ласк. Он соглашается на всё, чего хочет Цзян Чэн, а ещё больше предлагает сам, и если раньше они по ночам пробирались друг к другу в комнаты, чтобы распить сосуд-другой вина, то теперь находятся более интересные занятия. И прятаться приходится тщательнее. Если мать узнает, Вэй Усяня она убьёт точно. Летний воздух тяжелеет от предчувствия грозы. Адепты ежедневно тренируются с мечами, отец разглядывает карты, принимает донесения и молчит. Мать злится, срывая гнев на всех, кто подвернётся под руку. Цзян Чэн с Вэй Усянем целуются в укромных уголках Пристани Лотоса и зажимают друг другу рты по ночам, чтобы не привлечь внимания слуг. Это все ненадолго, вот-вот грянет гроза, и предвещающий её ветер уже метёт пыль по пристани. Но пока Вэй Усянь с ним, Цзян Чэн ничего не боится. Налетевшая гроза сжигает его мир дотла. Цзян Чэн ненавидит себя за то, что остался жив, и Вэй Усяня — за то, что дал этой суке повод прийти в Пристань Лотоса; он рыдает, кричит, бьёт, пытаясь выплеснуть безразмерную боль, разрывающую его изнутри, но она лишь становится ещё острее. Вэй Усянь принимает его гнев, не сопротивляясь, и плачет сам; одно и то же горе плещется в них, как в соединённых сосудах, не находя выхода. Невозможно поверить, что за один день у них отняли так много, и ничего уже не вернуть, не исправить. Они бредут по дороге, цепляясь друг за друга. Цзян Чэну кажется: Вэй Усянь — единственное, что у него осталось, если отпустить — весь прежний мир исчезнет. Он боится думать о сестре, хотя знает, что она жива, но ведь родители тоже ещё вчера были живы… Только Вэй Усянь здесь, рядом, живой и настоящий. Цзян Чэн сжимает его руку и слышит голос, и это единственное, что не даёт ему упасть. Если бы не было Вэй Усяня, он, наверное, тоже был бы мёртв. Но Вэй Усянь есть. Вэй Усянь — та часть его, которая ещё жива, которая держит его в этом мире, ради которой стоит делать шаг за шагом, хотя ноги подгибаются, а дорога плывёт перед глазами. Цзян Чэн не смог спасти то, что было ему дорого, но когда ему выпадает шанс спасти Вэй Усяня, он не колеблется ни на миг. Он никогда не достигнет невозможного — пусть. Зато никто не скажет, что он не сделал всё возможное. Он сопротивляется вполсилы, так, чтобы не забили на месте. Малодушная часть его шепчет, что это была бы лёгкая смерть по сравнению с тем, что может придумать мразь, изгалявшаяся над его матерью, но мёртвое тело не сбежит и не причинит вреда, его можно бросить на землю и искать дальше, поэтому Цзян Чэн не слушает этот шёпот и живёт. Может быть, ему удастся ещё раз увидеть родителей. Когда вэньская сука бьёт его по лицу, он думает: всё равно это ненадолго. Когда дисциплинарный кнут рассекает его грудь, он мечтает умереть. Когда Вэнь Чжулю сжигает его Золотое Ядро, он умирает. Тело ещё живо, но оно — всего лишь оболочка, внутри которой мёртвая пустота. Цзян Чэн закрывает глаза и проваливается в темноту, из которой никогда уже не вернётся. Но он возвращается. Вэй Усянь говорит с ним, тормошит, спрашивает о чём-то. Он не понимает: Цзян Чэн так же мёртв, как если бы его остывшее тело лежало на площади Пристани Лотоса. Этот дурак зачем-то вытащил его... как будто это что-то значит! Сейчас Цзян Чэн уже был бы там, куда ушли души родителей, или поднялся яростным духом, чтобы отомстить врагам. А здесь — что он может здесь? Бессильный заклинатель, ничтожный глава клана. Только ждать, пока раны возьмут своё и исправят ошибку Вэй Усяня. Вэня вот разве что удалось пнуть напоследок… Но Вэй Усянь рассказывает про Баошань саньжэнь, убеждает, что Золотое Ядро можно вернуть, и Цзян Чэн верит — потому что даже если окажется, что Баошань санжэнь не сможет воскресить в нём духовную силу, хуже уже не будет. А Вэй Усянь так уверен, что всё получится, и… это Вэй Усянь. Та часть Цзян Чэна, в которой ещё горит жизнь. Даже если бы он сказал, что за Золотым Ядром надо пойти к бодхисаттве Гуаньинь, и то Цзян Чэн, наверное, послушался бы. Поэтому он завязывает глаза и идёт на гору, и бессмертная целительница с молодым голосом одурманивает его запахом трав, а когда он приходит в себя — в груди горит Золотое Ядро. Он никогда не сможет описать это чувство словами. Тому, кто не знал пустоты внутри, не объяснить, каково это: когда сила вновь живёт в тебе, струится по меридианам, наполняет всё тело. Он почти бежит с горы, торопясь увидеть Вэй Усяня и рассказать — показать! — ему, что чудо совершилось и, так уж и быть, признать: ты был прав, братец, а я тебе не верил. Но Вэй Усяня нет. Ему говорят: Вэй Усянь мёртв. Ваш брат вернулся бы, если бы был жив, глава клана Цзян, мы искали везде и не нашли. Если бы Вэни взяли его в плен, то использовали бы для устрашения или торга, но наши шпионы не слышали о подобном пленнике. Скорее всего, они просто избавились от тела, чтобы никто не вздумал мстить. Его больше нет, глава клана, смиритесь… Цзян Чэн знает: Вэй Усянь жив. Если бы умер, он бы почувствовал — целое всегда чувствует, когда от него отсекают часть. Он жив и скрывается где-то, и когда Цзян Чэн найдёт его, то задаст трёпку за всё, через что ему пришлось пройти по милости этого придурка. За три месяца отчаяния, бессонницы и косых взглядов, намекающих, что глава клана Цзян малость тронулся, разыскивая мёртвого брата. Лань Ванцзи тоже ищет. Цзян Чэн разрывается между благодарностью, что хоть кто-то ещё верит в Вэй Усяня, и раздражением: какое дело до него этому Лань Ванцзи? Они даже не разговаривали друг с другом! Вернее, Вэй Усянь-то разговаривал, если можно считать разговором постоянные поддразнивания, а Лань Ванцзи лишь отворачивался презрительно. Чего это вдруг он так озаботился возвращением Вэй Усяня? Но отвергать чужую помощь глупо, так что они ищут вместе. Почти не разговаривая, лишь обмениваясь сведениями: где ещё не оказалось Вэй Усяня, кто ещё ничего о нём не знает. И находят — вместе. Вэй Усянь окружён мертвецами, тёмная энергия пропитывает его следы, но он жив, жив, и Цзян Чэн никогда больше его не потеряет. Он едва дожидается, пока уйдёт Лань Ванцзи, чтобы снова обнять Вэй Усяня и впиться ему в рот жадным поцелуем, не давая дышать. Вэй Усянь смеётся, обнимая его в ответ, мнёт халат на спине. Мертвецы куда-то исчезли; Вэнь Чао ещё скулит в углу, и Вэй Усянь, боднув Цзян Чэна лбом напоследок, с ухмылкой кивает на него: — Кто первый? Цзян Чэн уступает. У него есть ещё живой Вэнь Чжулю — и он старается, чтобы тот оставался живым как можно дольше. Теперь, когда Вэй Усянь рядом, мир не становится лучше — но в нём хотя бы можно жить. Цзян Чэн всё ещё не любит, когда он пропадает из вида, и почти каждую ночь просыпается по два-три раза, чтобы ощутить рядом горячее сонное тело и заснуть снова. Горе от потерь так и не утихло, война продолжается, но теперь они идут по выжженной земле вдвоём, и ничто их не остановит. Лань Ванцзи то и дело появляется рядом с Вэй Усянем, заговаривает с ним — какая ирония, что теперь он ищет встреч, а Вэй Усянь лишь отмахивается и придумывает предлоги, чтобы уйти, а то и просто уходит, не сочтя нужным попрощаться. Лань Ванцзи смотрит ему вслед, и его постное лицо становится совсем тоскливым. — Что он от тебя хотел? — мрачно спрашивает Цзян Чэн, перехватывая Вэй Усяня, пока тот не сбежал раскапывать очередную могилу для своих жутких опытов. Вэй Усянь пожимает плечами. — Чтобы я отправился с ним в Гусу. Перестал использовать тёмную энергию, не поднимал больше мертвецов... ну, это Лань Чжань, ты же знаешь. Цзян Чэн сжимает в кулаке ворот его ханьфу, заставляя шагнуть ближе. — Никакого Гусу, — говорит он. — Даже не думай. Тебя и так слишком долго не было. Теперь останешься со мной, понятно? Надо было поцеловать его тогда, на почтовой станции, прямо на глазах у Лань Ванцзи, а не ждать, пока тот уйдёт. Может, понял бы намёк. Вэй Усянь глядит спокойно и ласково, едва заметно улыбаясь — так, словно ему сказали, что солнце заходит на западе, а вода мокрая. Цзян Чэн ждёт. Ему нужен ответ — чтобы не сомневаться больше, чтобы никаких там Лань Ванцзи... — Ну конечно, Цзян Чэн, — соглашается Вэй Усянь и легко касается пальцами его живота — там, где под одеждой спрятан почти заживший шрам. — Конечно. Я теперь всегда буду с тобой.