Индульгенция

Священник Платон сидел в тесной исповедальне, терпеливо ожидая заблудших душ, вольных осмелиться на раскаянье. Он вспоминал былые времена, когда и сам придавался греху в разных его обличиях. От тяжести этих дум болела голова. Отец не терпел божьих предателей, не мог выносить людских пороков, его выворачивало наизнанку от одной лишь мысли о нечестивых поступках. Посему так тяжело было признать, что когда-то он и сам был таковым. «Честность к самому себе — первый шаг ко спасению души», — эта простая истина заставляла его смотреть правде в глаза. Но уже много лет Платон не принадлежал самому себе, отдав душу и тело Богу, посвятив себя вере. И был он не просто священнослужителем, а был он настоящим мучеником, сродни Иисусу. Он самолично избрал такой путь, добровольно сделав себя жёсткой, но справедливой рукой Господа Бога. Благодаря ему женщины, оступившиеся на жизненном пути, получали второй шанс. Нелегко священнику было нести на своём горбу столь тяжкое бремя. Но решение, принятое им уже давно, Платон посчитал верным: слишком долго он шёл на поводу у греха, пришло время и ему искупить вину. На его счету было множество спасённых женщин, чьи души были запачканы, а тела осквернены. Он очищал и то, и другое, ценой собственного места в раю. А значилось ли ему там место хоть когда-нибудь? Разве только в первые годы жизни, пока был он невинным младенцем. Возможно, наступит миг, когда Бог оценит его старания, примет его жертвенность и однажды простит Платона, отпустит грехи и разрешит отправиться в рай. Но пока остаётся лишь молиться и трудиться во имя Господа, наказывая его нечестивых детей. В последние дни Платон чувствовал себя особенно уязвимо: пустота, выгрызающая внутренние органы, заполняла собой всё пространство. И как ни прискорбно было признавать, но отец догадывался откуда брались мысли, непрерывно терзающие светлую голову, изо дня в день усугубляя подавленное, искусственно сдерживающее гнев состояние. Всему виной было долгое отсутствие грешных дев! Как бы не отгонял он от себя эти помыслы, но факт оставался фактом: ему было необходимо воздать по заслугам распутным девицам! Это и есть знак свыше: сам Бог желал, чтобы он сделал то, что должен. И как по воле судьбы, Платон услышал приближающиеся, едва уловимые шаги. «Девичьи», — подумал преподобный отец. Так оно и оказалось, буквального через несколько мгновений в каморку зашла девица. Он мог различить очертания женского тела сквозь неплотную сетку, ограждающую их друг от друга. Когда гостья села на скамью, Платон стал вглядываться, пытаясь уловить нечто примечательное. Длинные светло-русые волосы были прибраны в богатую косу. Наряд на ней казался незамысловатым, но вопреки этому достаточно привлекательным, насколько можно было рассмотреть за пеленой ограждения исповедальни. Зелёное платье-сюрко хорошо подчеркивало талию и небольшую грудь, а белая рубаха придавала образу девичьей невинности. Черты её лица, Платон не сомневался, были столь же милы, как и всё остальное. Но раз девица явилась сюда, значит, душа её не так чиста, как демонстрировала обманчивая внешность. Кажется, прошла минута, а то и две, но жёнка всё не начинала исповедь. Отец чувствовал исходящее от неё напряжение, которое, казалось, можно было порезать ножом. И ему нравилось ощущать её безграничный стыд, обильно приправленный страхом. Наконец, глубоко вдохнув, девица заговорила: — Простите, преподобный отец, ибо я согрешила… — тоненький, едва слышный, дрожащий голосок словно райская музыка донесся до ушей Платона. Сердце возбуждённо подпрыгнуло, наполнив его тело бесценной энергией, запасы которой истощили сами себя уже давно. Она боялась, и это было ощутимо: страх и стыд витал в воздухе, заставляя Платона жадными вдохами впитывать столь необходимый ему ресурс. «Всё правильно, пусть страшится, ведь гнев Божий, рано или поздно, обязательно настигнет её!» — промчалось у него в голове. — Не бойся, дитя моё, — меланхолично откликнулся священник, удерживая ровный тембр голоса. — Покайся в своих грехах. Я внимательно выслушаю тебя. Она чуть помялась на скамье, почесала руку, поправила косу и снова тяжело вздохнула. — Я неверна своему мужу, — на этот раз её тон был спокоен, но теперь в нём ощущалась глубокая печаль. — Я возлежала с другим мужем по собственной воле. — Прелюбодеяние — скверный грех. — Знаю, отец. Знаю! — не сдержав эмоций, негромко вскрикнула она. — Как только нас венчали, он ушёл на войну. А мы так и не успели узнать друг друга поближе. — Ты давала клятву перед Богом любить своего мужа, уважать и быть верной женой? — Да, давала… — её голос снова задрожал и стал очень тихим. — Я не могу жить с этим. Я грешна, я так грешна! — после этих слов последовали глухие всхлипы. — Я не стану внушать тебе ложные надежды, дитя моё. Ты и правда поддалась греху, за что понесёшь наказание. Твои внутренние терзания не оставят тебя, и божья кара, рано или поздно, настигнет твою распутную душу. — Отец... Я не смогу так жить, не вынесу этого! — Вынесешь. Иисус страдал за нас всех, за наши грехи. — Я должна искупить вину, должна получить индульгенцию, иначе я этого не переживу… — всхлипывая, говорила она. — Все мы мечтаем отделаться от грехов и получить индульгенцию, но это не так просто, дитя. Вдруг девица встрепенулась, прекратив свой плач. — Но это значит, что шанс есть? — Видишь ли, иногда, чтобы получить индульгенцию, приходится совершать ужасные вещи, от которых придётся страдать не меньше. — Отец, я готова на всё, лишь бы освободиться от этих мук! Я добуду золото, если оно вам нужно! — Тебя терзают мысли о том, что ты поступила неправильно. Но всё это лишь оболочка, ты должна понимать саму суть вины, осознавать её. И не просто бояться Божьего гнева, а бояться потерять остатки своей светлой души. А твоё золото не избавит тебя от греха. — Я полностью осознаю свой поступок, и потому готова искупить вину, не ради себя, а ради Иисуса! Не нужно, чтобы он страдал за меня, я сама приму свои испытания. — Ты так наивна, дитя. — Прошу вас, отец... Умоляю! — Хорошо, раз уж ты действительно приняла это решение, тогда есть один способ. Но учти, это тайна, которую не должен узнать ни один живой человек! — Я никому не расскажу, клянусь! — Видишь ли, я инструмент в руках божьих, с помощью которого он отпускает людские грехи. Понимаешь? — Не совсем, преподобный... — Тебе и не нужно знать всё. Главное — доверься, позволь мне исполнить волю Божью. И тогда ты получишь индульгенцию. — Я согласна, преподобный, — торопливо ответила она. — Что мне сделать? — Сегодня вечером после заката подходи к церкви со стороны двора. — Вы меня там встретите? — Да, дитя моё. Не переживай, всё будет хорошо. Главное, слушай и выполняй то, что я говорю тебе. Дева тут же закивала головой и, нервно поправив косу, встала со скамьи. — До вечера, Отец, — попрощалась она и покинула исповедальню.

***

Целый день Платон пытался найти себе место, ожидая того самого часа. Весь вечер до заката он готовил комнату для блудной девицы, где ей предстояло искупить свой грех. Расставляя инструменты, отец представлял, как будет выбивать дурь из чьей-то неверной жены, как она будет кричать и умолять остановиться. Но Платон знал, что он не остановится, пока полностью не избавит её от греха, пока она, в конце концов, не заслужит индульгенцию, ведь такова была его работа — исполнять волю Божью. А так как Платон был священником, значит, все его самые нестерпимые желания принадлежали именно Богу. Он не был властен над распирающим его чувством, и это, в кой-то мере, убивало его. Если бы он только мог, то отказался бы от своих прямых обязанностей, оставил грешниц в покое, жил бы себе тихо-мирно и никого не трогал. Но Платон был другим, в нём бурлило нечто особенное, то, чем наградил его Господь! Преподобный стоял подле церкви, наблюдая, как солнце прячется за верхушками деревьев, уплывая далеко за горизонт. К тому времени, как улица стала погружаться в мягкую тьму, он заметил приближающийся девичий силуэт. Волнение внезапно захлестнуло Платона мощным гребнем, ладони начали потеть, и он нервно потёр их об ткань сутаны. Отец сам не знал, что заставляло его так нервничать, ведь это далеко не первая грешница на его веку. Наверное, долгое отсутствие практики дало о себе знать, а может, есть в этой девице нечто особенное, что заставляло его испытывать приятные переживания. Откинув тревогу в сторону и нацепив маску непоколебимого авторитета, священник морально приготовился к скорой встрече. От красной девы его отделяло всего несколько ярдов: она шла навстречу в длинной чёрной мантии из-под которой виднелось то же зелёное платье-сюрко, что он видел на ней утром; на груди аккуратно лежала толстая коса русых волос; милое личико с мягкими чертами светилось искренностью, завораживая своей детской невинностью. — Добрый вечер, преподобный, — она слегка поклонилась, опустив голову. — Здравствуй, дитя, — мягко произнёс он. — Как твоё имя? — Августа. — Августа — значит священная. Достойное имя. — Благодарю, преподобный, — смущаясь, произнесла она. — А могу я узнать ваше имя? — Платон. — Как древнегреческий философ, — отметила она. — Именно так. Я поддерживаю его философию, что мир идей — есть мир подлинного, а идея Блага — есть источник истины, соразмерности, гармонии и красоты. — А что есть Благо лично для вас, преподобный? — Делать свою работу, очищать испачканные души. Я освобождаюсь, помогая другим обрести душевный покой. Это есть для меня высшее Благо. — Спасибо, что согласились мне помочь. — Рано благодарить. Для начала тебе придётся пройти испытания. Глаза Августы округлились, и в них блеснул огонёк страха. — Я постараюсь справиться с ними, отец. — Итак, прежде чем войти, — они стояли уже у самого входа в церковь, — я объясню тебе правила. — Я внимательно слушаю, — Августа кивнула головой. — На момент искупления греха, я не буду для тебя простым священником. Я возьму на себя ответственность, которую возложил на меня Господь. Я буду исполнять его волю, буду следовать по пути, который он мне начертал. И для тебя я буду являться высшим Благом — Господом Богом! Дева продолжала внимательно смотреть на Платона, испуганно раскрыв остекленевшие глаза. — Ты должна делать всё, что я прикажу. Тебе понятно, Августа? — Не совсем, преподобный... — Ничего, ты быстро всё усвоишь. Когда мы переступим порог церкви, ты должна будешь беспрекословно слушаться меня, выполнять все приказы, которые я тебе дам, — вкрадчиво вещал он. — Хорошо... — неуверенно согласилась она. — Без моего ведома ты не имеешь права что-либо делать, как-то двигаться или же говорить со мной. Ты открываешь рот только тогда, когда отвечаешь на мои вопросы. Или же если я сам прикажу тебе открыть рот. Тебе понятно? — чуть грубее, чем собирался, спросил Платон. — Д-да, отец, — от недоумения Августа попятилась назад. — У тебя будет право остановить действо, если ты почувствуешь себя слишком плохо. Но ты должна понимать, что воспользовавшись этой услугой, я не дам тебе Индульгенцию. — И что же мне делать, если я не захочу терпеть? — Выбери особенное слово, которое скажешь, если захочешь всё остановить. — "Филипп" — имя моего мужа, подойдёт? — Да, самое то. Помни о нём, когда захочешь всё прекратить. Помни, ради чего, а вернее, ради кого ты терпишь страдания. — Мне будет сильно больно? — испуганно спросила она. — Конечно. Наши души очищаются через боль и унижения. Иначе никак, Августа. Платон видел, как девица задрожала, с её лица читалось сомнение. — Я предупреждал тебя, что лёгких путей нет. — Знаю, преподобный, знаю, — с грустью промолвила она. — Пойдёмте же, наконец. — Запомни, когда мы войдём туда, ты должна будешь соблюдать озвученные мною правила. — Я постараюсь, преподобный.

***

— Проходи, — Платон открыл дверь в ту самую комнату и пропустил даму вперёд. — Что это? — ужаснувшись, воскликнула она. Небольшой зал, скорее походивший на маленькую комнатку несмотря на высокие потолки, был тускло освещён пламенем камина, а также свечей, расставленных по углам помещения; через витражное окно ещё успевал падать тусклый свет спрятанного за горизонтом солнца. В центре комнаты стоял «позорный столб» — деревянная доска с отверстиями для головы и рук, держащаяся на одной опоре. В углу, возле окна, располагался стол, на котором были разложены различные орудия для телесных наказаний, наводившие на любого очутившегося здесь гостя леденящий душу и тело ужас. К стене, что у двери, примыкал громоздкий, пошарпанный шкаф, а на смежной стене, над камином висел большой крест с распятым Иисусом. — Он будет наблюдать за тобой, — сказал Платон, заметив задержавшийся на кресте взгляд Августы. — Господь свидетель твоего раскаяния, и больше никто. Священник, словно голодный пёс, чуял загнанную в угол, бьющуюся в ужасе добычу. Запах чистого страха исходил от трясущейся девицы, и это пробуждало в нём зверский аппетит. Казалось, окстись она от наказания прямо сейчас, он не позволил бы ей уйти, не смог бы совладать со своими гнусными желаниями. От этого чувства у Платона побежали по коже мурашки, вонзая маленькие иголочки в отданное Богу тело, стимулируя аппетит ещё пуще. — Вы станете бить меня? — её голос дрожал. — Смотрю, правил ты не уяснила, — грубо возразил отец, схватив её за плечи и развернув лицом к себе. Августа испуганно сжалась и зажмурила глаза. — Смотри на меня! — процесс был запущен безвозвратно. Это происходило каждый божий раз, когда он приводил в эту комнату очередную грешную деву. Но сегодня его порыв был особенно жгуч. Сегодня сдерживать себя было по-настоящему трудно. Девушка послушно подняла веки, надеясь угодить разозленному священнику. — Ты в праве открывать рот, лишь тогда, когда этого потребую я, — уже спокойнее добавил он. — Понятно? Её стеклянные глазные яблоки блестели налившейся влагой. Платон не отрываясь смотрел в океан голубых глаз, впитывая отражающийся в них страх, порождённый собственной значимостью. — Д-да… Да, отец. — А теперь, снимай одежду. Платон отпустил плечи девицы, и она медленно стала стягивать с себя чёрную мантию. По её щекам побежали ручейки расплескавшегося штормом океана, оставляя после себя влажные дорожки. Платона и самого трясло от вида беззащитной барышни, готовой выполнять все его указания. Но знай Августа в подробности, что на самом деле царило в голове священника, она тотчас бы попыталась сбежать. Ведь то, что хотел он, не вписывалось ни в какие праведные Господни помыслы. Но Платон знал, что не позволит себе исполнить все свои гнусные желания, не посмеет изуродовать красоту её милого лица и утончённого тела, он лишь выполнить ту часть своих потайных мыслей, которая не навредит ей слишком видимым образом. Развязывая шнуровку, расположенную по бокам платья, Августа продолжала истекать слезами безысходности. — Поторапливайся! — указал ей священник, желая как можно скорее увидеть доступное для него тело. Наспех расправившись с платьем, она предстала перед ним в длинной белой камизе, скрывающей красоту женственных форм. Наконец, когда Августа стянула и сорочку, отец увидел прекрасный девичий стан, молодую, светлую кожу, повторяющую идеальные, на его вкус, изгибы тела. Несчастная стояла, впиваясь ногтями одной руки в другую, прикрывая ладонями самое постыдное место. Платон схватил её запястья и, оторвав руки друг от друга, вытянул по швам. — Не закрывайся, — указал он. Крепко сомкнув челюсть и нахмурив брови, Августа часто закивала головой. Священник ещё раз обогнул взглядом обнажённое тело, потом положил ладонь на красиво оформившуюся грудь, легонько сжал её, а затем сильно ущипнул за сосок. Девица дёрнулась и непроизвольно потянулась рукой, чтобы закрыть грудь, но её ладонь коснулась руки Платона, будто ударив священника током: его серые глаза стремительно потемнели, а брови собрались в одну черту. Он ещё сильнее надавил на сосок, отчего с губ Августы сорвался болезненный стон. — Ты помнишь, почему пришла сюда? Дева снова нервно закивала головой. — Отвечай! — крикнул отец и ещё сильнее сжал изнывающий жгучей болью сосок. И Платон сам ощущал эту боль кончиками пальцев, впитывал кожей то, что чувствовал измученный орган, которого, отец мог поклясться, раздавил бы одним уверенным движением. Мысль, посетившая светлую голову, затянула пеленой и без того мутный взор его серых глаз. — Чтобы искупить грех! — истерично вскрикнула она. Платон приблизился к её лицу и вкрадчиво произнёс: — Так какой же у тебя грех, Августа? — Прелюбодеяние, — она слегка попятилась и сильнее стиснула зубы из-за сильной боли. — Я жажду знать подробности. Резко отстранив руку от груди Августы, Платон схватил её за шею и в один толчок припечатал девицу к холодной каменной стене. Попытка сглотнуть застрявший в горле ком лёгкой вибрацией отдала по сжавшейся на тонкой шее ладони священника. Он ухмыльнулся и немного ослабил хватку, освобождая путь голосу. — Я изменила своему мужу, возлежав с другим… — она с трудом выдавила из своего рта эти тяжелые, словно каменная глыба, слова, застрявшие где-то поперёк горла, будто до сих пор сдавленные рукой священника. — Тебе стыдно за содеянное? — Да, отец, я искренне раскаиваюсь! — Но что же помешало тебе вовремя остановиться, Августа?! Её глаза забегали, в надежде хоть где-нибудь отыскать ответ на столь непростой вопрос. — Я… Я не знаю… Отец отдёрнул руку от шеи и вцепился в забранные в косу волосы на затылке, оттягивая голову назад. — Ответ кроется здесь, — указательным пальцем второй руки он постучал по виску Августы. — Хорошенько подумай, почему ты это сделала. — Что я должна ответить? — хриплым голосом спросила она, смотря священнику в глаза. — Я сказал «подумать», Августа. Вспомни, что ты чувствовала перед тем, как согрешить, — он выпустил волосы, позволяя ей сосредоточиться на воспоминаниях. — Кажется… Я хотела этого, — робко проговорила она. — Ты осквернила свою голову грязными мыслями! — закричал отец и резко, с характерным звуком опустил ладонь на розовую щеку девицы, огненным ударом распаляя нежную кожу. Августа тут же прижала тонкие пальчики к ушибленному месту и с досадой взглянула на обидчика. — Ты заслужила, — сухо отозвался он. — А теперь, становись туда, — Отец показал в сторону позорного столба. Он плотно сомкнул челюсть и крепко сжал кулаки, отдаваясь вспышке ярости, сливаясь с горячим потоком злобы, бушующим в венах, мощными ударами сердца раздразнивая и ускоряя раскалённую кровь, сжигая тело изнутри. «Держи себя в руках! — пульсировало у него в висках, и будто ещё сильнее злило, вместо того, чтобы помогать контролировать ситуацию. — Господь хочет этого… Господь хочет наказать девицу, она должна ответить за свой скверный поступок!» Когда Августа подошла к позорному столбу, отец грубо схватил её за шею, приподнял верхнюю часть устройства и установил шею в предназначенное для неё отверстие. Руки девица послушно положила в две другие дыры, что поменьше, расположенные на одном уровне с головой. Захлопнув пыточную машину, отец сомкнул замок на цепи, удерживающей обе части позорного столба, а ключ спрятал в широкий карман сутаны. Сделав шаг назад, Платон впился взглядом в представленный ему образ юной девы, совершенно беззащитной и хрупкой. Она стояла, плотно сжав ноги, норовя хоть немного скрыть свои самые грешные части тела. Округлые ягодицы, стройные ноги и изящная спина пленницы манили голодного священника, ему хотелось овладеть ею, ощутить власть и контроль, использовав весь потенциал доступного ему тела. — Встань так, чтобы тебе было удобно, — сказал Платон, наблюдая за подкашивающимися ногами Августы. — Мне удобно, отец, — раздался неуверенный голос. — Врёшь, — усмехнулся Платон. — Со сжатыми бёдрами ты не сможешь устоять на ногах, когда я буду тебя пороть. Прими удобную позу, пока я ещё добр. Колеблясь пару секунд, девица всё-таки расслабила спину и немного раздвинула ноги, тем самым приняв более устойчивую позицию. Теперь самое время было подобрать подходящее орудие для очищения грешной души Августы. Подойдя к столу, отец начал внимательно изучать лежащие там предметы. Различной длины и ширины кожаные кнуты и хлысты длинные и короткие, гибкие и твёрдые трости, металлические зажимы, капканы, кляпы, верёвки и ремни — всё это не могло не будоражить его искушённую душеньку… Взгляд священника остановился на кожаном кляпе, который он сделал собственноручно, чтобы не травмировать своих грешниц жуткими металлическими масками, используемые в инквизиции. Подойдя к Августе с передней стороны позорного столба, он взял её за растрёпанную косу и приподнял голову, обратив взгляд на себя. — Чтобы никто не услышал, как ты кричишь, мы заткнём тебе рот. — Прошу, не нужно! Я не стану кричать! — слезливо взмолилась девица. — Тебе повезло, что я не стану надевать на тебя металлическую маску позора. Однажды я использовал такую на одной гнусной грешнице и раскромсал ей язык. После этого она долго не могла говорить, — по лицу священника скользнула едва заметная улыбка. — А тебе не придётся переживать по этому поводу. Взяв Августу за подбородок, большим пальцем Платон провёл по сочным губам, так и манящим сомкнуть их на собственном члене или хотя бы на самодельном кляпе. — Открой рот, — строго произнёс он, после чего девица неохотно выполнила указ. Засунув в рот кляп и плотно зафиксировав ремень, отец задумался о том, что теперь Августа не сможет остановить пытку с помощью специального слова, и это не могло не радовать его. Ведь меньше всего Платону хотелось прекращать долгожданный праздник. Вернувшись к столу, он начал выбирать орудие для порки. Сегодняшнее особенно жёсткое настроение благоволило для чего-то особенно крепкого, чего-то глубокого, пробирающего до костей… Одержимый взгляд Платона остановился на трости из ротанга, так хорошо подходившей для его садистических запросов. Прежде чем схватить орудие, отец осторожно посмотрел на распятого Иисуса, висящего над камином, и будто бы найдя в нём положительный отклик, уверенно взялся за трость. Повернувшись к Августе и поймав её панический взгляд, приправленный тоненьким мычанием, отец положил кончик ротанга ей на подбородок и, не сдерживая злорадной улыбки, произнёс: — Господь свидетель твоего раскаяния. Он обязательно оценит твою смелость, когда настанет судный день. Девица панически замотала головой, но Платон не обратил внимания на этот пустой жест. Подойдя к позорному столбу с другой стороны, он занял позицию поближе к обнажённому телу Августы. Выставив ладонь вперёд, тыльной стороной вверх, он три раза стукнул по ней ротангом, проверяя исправность орудия. Ноги Августы заметно подкосились под тяжестью страха, который будто густой туман заполнил пространство вокруг. Казалось, Платон мог рукой оторвать кусок витающего в воздухе ужаса, услышать его пьянящий запах, почувствовать горечь на языке. Когда отец опустил кончик трости на шею девицы, она заметно вздрогнула. Платон знал, что этот безобидный жест напугает её ещё больше, нежели резкий удар по заднице. Но ему хотелось играть с жертвой, упиваться её страхом, ментально усиливать эффект боли, которую он собирался ей доставить. — Я ещё не начал, — тихо, почти ласково промолвил он. Ведя кончиком ротанга вдоль позвоночника Августы, священник наблюдал, как тело её прогибается под лёгким касанием орудия. Замедлив движение на пояснице, Платон медленно поскользил тростью между сжатых ягодиц, опускаясь ниже к промежности. Этот ход заставил девицу вздрогнуть снова. Данная процедура вызвала у священника некоторое сексуальное возбуждение, впервые за вечер перебив его садистическое начало. Но Платон был настроен крайне серьёзно, посему не позволил мыслям и рукам задержаться на чересчур нежном этапе. — Двадцать ударов, — со всей серьёзностью проговорил он. Плотно прижав ротанг к нижней части ягодиц Августы, отец на мгновение задержал его, а затем резко отстранил и, с глухим свистом рассекая воздух, звучно опустил орудие на намеченное место. Ягодичные мышцы девицы мгновенно сжались, а из-под кляпа послышался рёв, но для Платона этот звук был в сотни раз приятнее всякой музыки, которую ему доводилось слышать на своём веку. Бледный след, оставленный твёрдой тростью, начал заливаться краской прямо на глазах. Августа же продолжала стонать из-за ощущения тупой боли, проникшей в самые мышцы лишь спустя несколько секунд (этот болезненный эффект хорошо знал сам Отец), а при особо тяжёлом ударе боль пробирала даже до костей. Но этот удар не был сильным и жёстким, он был мягким, но достаточно резким, чтобы напугать ещё не подготовленное к истязаниям тело юной девы. Наметив позицию чуть ниже свежего следа, священник опустил ротанг снова. В переживании, что интенсивность наказания будет слишком быстро расти, отец не стал увеличивать силу, скорее наоборот: удар получился даже легче предыдущего. Но Августа дёрнулась и застонала с не меньшим энтузиазмом. — Пять первых ударов послужат разогревом. Считай это подарком для своего изнеженного тельца, — договорив, Платон повторил необходимую процедуру три раза подряд, непрерывно нанося слабые удары по ягодицам девицы. — А теперь готовься испытать боль, — со всей серьёзностью сказал он, и Августа жалостливо застонала, что вызвало у Отца новый прилив воодушевления. Ему захотелось посмотреть в страдальческие глаза девицы, дотронуться до её кристальных слёз, прикоснуться к наполненной ужасом душе. Когда преподобный отец подошёл к Августе с другой стороны, она сразу подняла голову и устремила напуганный взгляд на Платона. — Страх — это нормально, — спокойно произнёс он, поглаживая девицу по голове, едва касаясь светлых волос. — Все мы, дети Божьи, боимся последствий своих поступков. Именно так и задумывал Господь, когда сотворил нас. За грехи нужно отвечать, дитя моё, — Платон резко схватил Августу за растрёпанную косу и нагнулся так, что их лица оказались в предельной близости. — Индульгенцию нужно заслужить собственными потом и кровью. Грешница быстро спрятала глаза от проницательного взгляда священника, но он сильно дёрнул её за волосы, вернув внимание обратно. — Ты не убежишь от себя, как и не убежишь от Господа. Прими своё наказание, прочувствуй его, осознай свою вину, — закончив поучительный монолог, Платон резко отпустил косу Августы и занял первоначальную позицию позади позорного столба. Глубоко вдохнув столь сладкий и пьянящий, пропитанный ужасом воздух, отец покрепче ухватился за трость и с размаху ударил по уже побитой заднице. Он слышал истошный крик Августы сквозь плотную кожу кляпа. Мышцы ягодиц заметно сжались и увильнули сначала в одну сторону, затем в другую, а полоса, оставленная ротангом, начала стремительно краснеть. Совокупность этих факторов заставляла сердце Платона биться в слепой эйфории. — Шесть, — самодовольно произнёс он. — Это всего лишь шестой удар, и первый настоящий. Недолго думая, отец снова опустил орудие на пропитанные грехом ягодицы. Крик и тщетные попытки увильнуть от причиняющей боль палки вновь раздразнили внутреннего демона Платона. — Семь, — прошипел он и ударил снова. Теперь уже сильнее, вцепившись в рукоять трости так, что вены на его руке вздулись от напряжения. — Восемь, — и ещё удар. — Девять! Теперь красные полоски покрывали всю поверхность мягкого места. Августа захлёбывалась собственным криком, продолжая машинально сжимать бёдра и ягодицы. — Десять! Глубоко вдохнув, Платон закрыл глаза, пытаясь остудить кипевшую в жилах ярость. Его ноздри раздувались от гнева, который так и норовил пробраться сквозь верхние дыхательные пути и заполнить собой лёгкие, чтобы вместе с кислородом проникнуть в каждую клеточку тела. Кажется, на мгновение Платону удалось предотвратить желание искромсать свежее тело, изувечить, убить в грешнице всякую надежду на спасение несколькими крайне жёсткими и мучительными ударами. Схватить за шею, прижать к стене и душить, смотреть как синеет её лицо. Наглядно объяснить чёртовой суке, какая она мерзкая и гнусная шлюха! — Ты омерзительна Господу, Августа, — сквозь зубы прорычал он и нанёс ещё один зверский удар. — Думаешь, ты так легко отделаешься от своего паскудного грешка?! Думаешь, я очищу твою душу?! — и ещё удар. — Я выбью из тебя внутреннюю шлюху! — ротанг снова со всей мощью опустился на задницу пленницы. — Я разорву тебя на части! Ты больше не посмеешь раздвигать ноги перед кем-либо! — и снова несколько истязающих тело и душу побоев. Августа уже не билась в истерики, её тело постепенно затихало, смиренно принимая удар за ударом. Ноги уже перестали слушаться, и девица скатывалась всё ниже и ниже, практически опустившись на колени. — Встань! Иначе я добавлю тебе пять дополнительных ударов, — злостно указал отец и Августе ничего не оставалось, как всеми силами встать на ноги и удержать равновесие. По её бедру потекла струйка алой крови, и отец сразу уловил это движение взглядом. Наклонившись, он поймал капельку языком и начал вести им вверх к источнику, который находился на ягодице, что была ближе к нему, и посему доставалось ей куда больше другой. — Кровь грешниц особенно вкусна… — с непривычной нежностью промолвил он. — Я бы хотел насладиться твоей кровью в полной мере. Но сначала нужно покончить с поркой. Не напомнишь, на чём я остановился? В ответ послышалось хриплое мычание, что искренне рассмешило Платона. Он начал хохотать во всё горло, так, будто перед ним выступал самый искусный в теме юмора придворный шут. Наконец, немного успокоившись, отец оптимистично произнёс: — Ладно, я посчитаю сам. Кажется, мы остановились на шестнадцатом… Августа тягостно захныкала, что вызвало на лице священника новую ухмылку. Заняв устойчивую позицию, он начал бить снова. — Семнадцать, — его голос слился с глухим ударом и сдавленным криком сломленной шлюхи. — После небольшого перерыва всегда труднее, — отметил Платон и снова опустил ротанг на переливающуюся всеми цветами радуги задницу, — Восемнадцать! Твёрдая поверхность тонкой трости врезалась в израненную кожу Августы, сдирая слой эпидермиса и пропуская боль глубоко в мышцы. Одна мысль об этом заставляла Платона смаковать момент, процеживать его через себя, полностью проникаясь им. Оставалось сделать два удара, всего два, но очень жёстких, таких, чтобы грешница навсегда запомнила, что такое настоящая боль! Хорошенечко размахнувшись, отец нанёс девятнадцатый удар, отличающийся особой мощностью, прорезающий кожу сильным напором. Августа тут же упала на колени и горько застонала. — Встань! Я ещё не закончил! — взревел священник, но несчастная продолжала свисать, словно безвольная кукла. — Помяни моё слово, тварь, если ты сейчас же не поднимешься, я выпорю тебя ещё раз! Изнеможённая девица начала медленно подниматься на ноги, заваливаясь то в одну, то в другую сторону. — Славно, — снисходительно сказал он. — Ты ещё можешь стоять, значит Господь был милосерден к тебе. На этой ноте, Платон замахнулся и опустил трость на заветное место, так, что Августа снова свалилась без сил. В ушах шумело, голова кружилась, осознание сделанного отбивало в висках, эмоции переполняли священника. В такие редкие моменты Платон был благодарен Богу за то, что он предоставил ему возможность отпускать грехи таким, как Августа — порочным девам. В последнее время отец ловил себя на мысли, что это есть то единственное, что держало его на плаву, что заставляло искать в жизни смысл, что пробуждало его по утрам. Кисть руки невольно расслабилась, и трость, словно простая деревянная палка, ударилась об каменный пол, отражаясь пустым эхом. Тяжело дыша, Платон смотрел на избитое тело девицы, истощённой морально не меньше, чем физически, а может и куда значительнее. Вот ОН — его идеал! Безвольная, поломанная кукла. Вот такую Августу хотелось пробовать на вкус, вдыхать ароматы избитого измученного тела, испить её, словно дорогое, выдержанное красное вино, теперь уже полностью готовое к употреблению. Подойдя к девице с другой стороны, отец увидел свисающую голову с растрёпанными волосами. Чуть наклонившись, он взял Августу за нижнюю челюсть и приподнял голову. Открыв заплывшие от слёз и напряжения глаза, она посмотрела на священника, но во взгляде Платон увидел лишь пустоту. Когда он освободил её рот от кляпа, девица не издала ни единого звука. — Отлично, — повелительным тоном заявил он. — Ты нравишься мне такой. Вплотную приблизившись к её лицу, он поднёс губы ко лбу и, едва коснувшись, поцеловал. Застыв в таком положение, Платон вдруг осознал, что желание целовать её исходило откуда-то изнутри, из самых недр его светлой стороны. Недолго думая, он коснулся губами её брови, затем виска и солёной от слёз щеки. — Господь очень милосерден к тебе, дитя, — шепнул он ей на ухо и невесомо поцеловал девицу теперь уже в губы. Августа не двинулась, продолжая пребывать в глубокой меланхолии. Платон чуть настойчивее прижал свои губы к её и, не дождавшись ответной реакции, отпрянул. Подойдя к столу, отец схватил недавно заточенный нож, лезвием которого можно было сбрить волосы с тела, и вернулся к Августе. Снова приподняв её голову, священник прижал кинжал тупой стороной к щеке девицы. — Хочу попробовать тебя изнутри, — с некоторой любовью произнёс он, на что Августа устало замотала головой. Отец крепче ухватился за челюсть и вдавил остриё в щёку, и на том месте мгновенно образовалась алая капля крови. — Открой рот, — грубо указал священник, и Августа не стала сопротивляться. Пальцами схватив нижнюю губу, он оттянул её и одним лёгким движением ножа порезал слизистую, откуда сразу же потекла кровь. На этот раз девица дёрнулась и быстро сомкнула губы, бросив испуганный взгляд на своего мучителя. — Ш-ш-ш, — зашипел он и снова схватил её за челюсть. — Открывай! Августа, тяжело сглотнув, начала медленно открывать рот. Зубы её уже были испачканы кровью, а губы будто измазаны алой помадой. — Умница, ты упрощаешь себе и мне задачу. Сейчас тебе лучше не дёргаться, чтобы не навредить себе. Аккуратно засунув нож в рот, отец слегка надавил на внутреннюю щеку и, порезав слизистую, вытащил лезвие из уголка рта. — Нож очень острый, так что я знаю, что тебе даже не больно, в сравнении с твоим настоящим наказанием, так ведь, Августа? Девица нехотя кивнула, на что Отец нежно провёл ладонью по её голове. — Что ж, ты наверняка устала пребывать в таком неудобном положении. Пора освободить твоё тело. Достав ключ из кармана сутаны, Платон неторопливо засунул его в скважину на замке, сделал два оборота, а затем начал поднимать верхнюю половину конструкции позорного столба. Августа стала осторожно высвобождать сначала голову, потом и руки. Поджав под себя ноги и завалившись на правый бок, она сидела подле тяжёлой конструкции и смотрела в пустоту перед собой. Её бледное лицо было скрашено синяками под глазами, опухшими веками и размазанной кровью. Отец подошёл к ней и присел на корточки. — Ты прекрасна, — прошептал он и подтолкнул девицу за плечо так, что она не удержалась и отпрянула назад. Платон сел на колени и придвинулся ещё ближе. Августа отодвинулась и, в конечном итоге, свалилась спиной прямо на холодный каменный пол. Священник, поставив колено меж её ног, навис над телом несчастной и принялся пристально смотреть в голубые глаза. — Прошу, не надо… — пробормотала она хриплым голосом. Отец, ничего не ответив, опустил лицо ещё ниже, оказавшись в крайней близости к Августе. Высунув язык, он провёл им сначала по окровавленной щеке, затем стал неспешно скользить к губам. Облизнув их, он проник языком в рот и начал пробовать этот металлический, слегка солоноватый привкус греховной крови. Прикасаясь своими губами к её, отец всё интенсивнее вкушал плод своей деятельности, осознавая, что этот безобидный жест всё больше начинал походить на страстный поцелуй. Когда Августа поддалась настырным вторжениям священника и шире открыла рот, Платон стал ещё глубже засовывать язык внутрь, внимательно изучая раскрытые ранки, из которых всё ещё сочилась свежая кровь. — Со своим грязным любовником ты была так же холодна? — задал вопрос Отец, шепча ей прямо в лицо, на что девица отрицательно замотала головой. — Так почему же сам Бог не удостоился твоей тёплой отзывчивости? Когда Платон снова примкнул к её губам, на этот раз Августа начала отвечать на «поцелуй», лениво шевеля губами и языком. Положив ладонь ей на бедро, Отец стал скользить выше, к самому главному греховному органу. Августа тут же напряглась и сжалась, и тогда священник укусил её за раненую нижнюю губу. Девица дёрнулась, застонала и попыталась отстранить лицо. — Расслабься и получай удовольствие, ты же любишь это, я знаю. Бог хочет наградить тебя за твоё терпение. — Преподобный, не нужно… — всхлипывая, воскликнула она, но рука отца уже накрывала её лоно. Продолжая целовать окровавленный рот Августы, указательным пальцем Платон проник во влагалище. Присоединив к нему средний палец, он начал интенсивно двигаться внутри, отчего грешница болезненно поморщилась. Тогда Платон засунул уже три пальца, что было сделать уже значительно труднее. Небрежно шевеля ими, он снова заставил Августу испытывать отвращение и боль, наблюдая, как слёзы градом сыплются из её прекрасных глаз. — Ты заслуживаешь большего, — шепнул он на ухо и одним уверенным движением ввёл сразу четыре пальца руки, что заставило девицу мучительно застонать. — Нравится?! Отец чувствовал, как его сексуальное желание начинает перебивать чувство вынужденного долга. Ему захотелось взять девицу, засунуть в неё свой собственных греховный орган, который уже был готов принять столь сладкую участь. Но Платон знал, что ему не позволено опускаться до такой низости ради получения удовольствия. И это не могло не злить, ведь желание, которые он подавлял, рвалось наружу. Двигаясь пальцами внутри Августы, священник сильнее прижался к обнажённому телу и снова приступил к нежному, но настойчивому истязанию окровавленных губ. Девица продолжала измученно стонать прямо в рот священнику, ёрзать ногами, в попытке высвободиться из-под тяжести мужского тела. Вся эта сцена сводила с ума, кружила голову, заставляла дыхание учащаться. Отец сам не понял, в какой момент его пах оказался прижат вплотную к бедру Августы… Но чувствительность, пробудившаяся в его члене, не смогла сдержать себя, и в какое-то мгновение он выплеснул наружу рождённых пороком демонов, не отдавая себе отчёта в содеянном. Вытащив пальцы, отец свалился без сил рядом с изнеможённым телом грешной девицы. Тяжкие думы, словно гром среди ясного неба, настигли его сознание, заполонили собою освободившееся в черепной коробке место. — Ты прошла испытание. Я подпишу Индульгенцию о полном искуплении твоего греха. Августа, ничего не ответив, продолжила лежать на хладном полу, в страхе шелохнуться. — А теперь одевайся и уходи. Когда в следующий раз твою голову посетят мысли о прелюбодеянии, помни об этом искуплении.

***

Платон лежал в кровати в попытке уснуть. Сегодняшний день был настолько прекрасен, насколько вообще может быть прекрасна эта бренная жизнь. Он прокручивал в голове каждую секундочку чудного вечера, смакуя каждое движение, каждую болезненную отзывчивость юной девицы. Кто бы мог подумать, что эта маленькая грешница окажется настолько сладким плодом для него. Отец был горд собой, ведь он смог спасти душу этой несчастной, выбив для неё местечко в раю путём собственных жертв. Ведь за то, что ему приходится свершать: с такой жестокостью избивать женщин, глумиться над их пороками, морально и физически истязать их — Бог не позволит ему отправиться в рай. Платон знал это, но всё равно шёл на столь серьёзную жертву. Но чего стоила его несчастная, грешная душонка ради одной лишь прекрасной юной девы — Августы? Она достойна лучшего. Каждый может оступиться на жизненном пути, и Августа, безусловно, заслуживала прощения. За сегодняшний вечер отец будто бы успел привязаться к этой милой особе. Платон сам не понимал, как могло произойти такое чудо (быть может, Господь захотел наградить его за многолетнюю службу). Но думы о той самой всё никак не покидали голову, желание снова оказаться подле неё бурлило в венах. Обычно ему бывало жаль девиц, которым он причинял столь сильную боль, и, в некотором роде, бывало и стыдно за содеянное. Но сейчас в его сознание всплывала гордость, власть и желание мужского начала. И самое странное, что испытывал Отец — был страх того, что они с Августой больше никогда не увидятся, а ему придётся мириться с горестной участью…