Все хорошо

Быть куклой суждено, Смеясь вам всем в ответ, Ведь будущего нет. © Marionette Syndrome

      Джамиль не умеет любить. Ни себя, ни других, ни что-либо ещё. Он открывает глаза ровно в шесть утра и долго смотрит в потолок прежде, чем встать и вновь вернуть себе блеск в глазах. «Всё хорошо», — легко слетает с губ, когда он рассматривает собственное отражение, неживое, пустое, словно он и не человек вовсе — лишь кукла без кукловода. Возможно, им должен был стать господин.       Но Калим такой же пустой и неживой — может разве что улыбаться и беззаботно смеяться даже предателю в лицо. Его не понять, и Вайпер даже не пытается, надевая толстовку и выходя из комнаты. На часах добрые семь утра, а коридоры уже полны солнечного света, золотого и теплого. Как Калим. Как его взгляд, когда их глаза невольно пересеклись, стоило лишь открыть чужую спальню.       — Джамиль! — чужой голос полон беззаботной радости вперемешку с отвратительной бодростью, и Аль-Асим машет ему руками, словно приглашая в свою постель: большую и наверняка очень мягкую. — Ты сегодня рано! Что-то случилось? Может, плохой сон приснился?       Плохой сон… К куклам сны не приходят: ни плохие, ни хорошие. Это ведь все знают, и господин тоже. Так почему же спрашивает? Вайпер качает головой в безмолвном ответе и движется в сторону стола, как всегда захламленного всяким мусором и бумагами, не имеющими никакой ценности. Подумать только: еще вчера он навел здесь идеальный порядок, а теперь вновь вынужден искать среди всего этого необходимые тетради и учебники для сегодняшних пар. Это такая привычная рутина, что едва ли на неё уходит много сил, и пока он занимается своей работой, за которую не получает и медяка, Калим ничего не говорит, лишь наблюдает, как ленивый кот, с любопытством, словно не видит эту картину каждый день.       Джамиль не понимает его от слова совсем — не это ли доказательство сердечной пустоты? Но господин тоже пуст, по-своему, умело скрывая сплошное ничего в деревянном сундуке с позолотой, он такая же кукла. Разница лишь в том, что хочет казаться живым, способным задавать глупые вопросы, ответы на которые знает давно.       Ненависть застревает где-то между позвонков, и руки дрожат в желании разбить что-нибудь. Может, чужое сердце? Чужой самообман? Или же собственное смиренное равнодушие? Он не знает и знать не хочет: любое желание следует пресекать на корню.       Слуга не умеет желать — ему не дано на то право.       — Почему вы все еще в кровати? — спрашивает Джамиль, скрещивая руки на груди, и Калим кривит лицо в притворном недовольстве.       — Давай сегодня прогуляем! — неожиданно, кажется, даже для себя предлагает Аль-Асим и тут же мешкается, осознав, что и кому предложил. — Ну пожалуйста!       — В этом нет никакого смысла, и мы можем пропустить что-то важное, — отвечает Вайпер и вновь качает головой на взгляд багровых глаз, полный надежды и почти что мольбы.       Калим легко мог бы приказать — он ведь господин — но почему-то не делает этого. Просто обижается не всерьёз и вновь пытается убедить его, нудит под ухом, словно муха, и совершенно не оставляет выбора — согласие срывается с губ лишь для минуты покоя и тишины, а белобрысый ребенок, в чей возраст поверить неимоверно сложно, радостно стискивает его в объятиях, что есть силы, и скачет то тут, то там от счастья.       «Как глупо», — мелькает мысль и тут же тонет в привычном равнодушии, не успев продержаться и секунду. Его не касается.       

***

      «Всё хорошо», — уверяет себя Калим, наблюдая за близким другом, и бежит к первому попавшемуся прилавку с мороженым. Он любит эту сладость всем сердцем и этим же сердцем ненавидит: почти что чистейший сахар пробуждает такую жажду, какой он не испытывал даже в самый знойный день на Родине.       Вот уж братья и сестры потешились бы такому сравнению!       Принимая из чужих рук карамельный рожок, он замирает от такой мысли с привычной улыбкой и не замечает — всего на секунду — ничего вокруг. Когда… Когда они говорили последний раз? А помнит ли он их имена? Лица?       Застывшая улыбка сменяется нервной и кривой: дрожащие от осознания губы не в силах поддерживать сценарий. Где-то недовольно цокает кукловод.       Джамиля не слышно. Никого, на самом деле, не слышно, и даже песнь магии, особой, созданной лишь для него им самим, перестает существовать ровно до того момента, как теплые пальцы касаются щеки. Тело невольно вздрагивает и поднимает взгляд на подошедшего Вайпера. Тот не выглядит ни встревоженным, ни злым — сплошное равнодушие, и для Калима это давно перестало быть чем-то обидным: если всем проще губить собственные чувства в пустоте, сделать с этим хоть что-то не в силах никто, кроме самого человека, как бы сильно Аль-Асиму не хотелось, чтобы всё было иначе.       Он ластится к чужой руке в поисках хотя бы физического тепла, и Джамиль не спешит одергивать руку, хотя, вероятно, в любое другое время непременно бы так и сделал, то ли боясь, то ли презирая соприкосновение кожи с другими.       Они стоят посреди какого-то парка прямо так, никому не нужные, никем не любимые.       «Всё хорошо», — шептала ему мама в детстве, когда прятала от очередного убийцы.       «Всё хорошо», — прохрипел ему отец, словив какое-то проклятие от конкурента.       «Всё хорошо», — послушно повторяет Джамиль, стараясь привести в чувство своего господина. И никто в эти слова не верит, но верить отчаянно пытается — это единственное, что остается.       Калим устал верить, устал повторять «всё хорошо» и сдерживать крик, когда хочется плакать. По щекам текут слезы, и останавливать их ни сил, ни желания. Иногда можно. Он ведь не кукла бездушная, верно?       — Хей, Джамиль, ты хочешь полетать? — неожиданно спрашивает он, привычно улыбаясь сквозь слезы, и отказать ему не хватает духу.       Вайпер кивает, все также молча, и ненависть, застрявшая комом в горле, отступает. Всего на день. Один единственный день, когда кукла научилась плакать.